Иэн Бэнкс
Песнь камня

Перевод: Анастасия Грызунова

Аннотация 

Война, возможно, на исходе. Дороги забиты беженцами. Повсюду шныряют дезертиры и мародёры. Для незваных гостей древний замок — это желанное укрытие, для отчаявшихся хозяев — это вместилище воспоминаний, в равной мере бесценных и болезненных. Такого Бэнкса вы ещё не читали.

Иэн Бэнкс.
Песнь камня

Моим родителям 

Глава 1

Зима — любимое время года, всегда была. Уже зима? Не знаю. Есть формальные признаки, календари и положение солнца, но, по‑моему, просто сознаешь, как безвозвратно изменилось течение времен года; как внутренний зверь твой учуял зиму. Независимо от нашей хронологической разметки, зима навязана этому полумиру, холодное холодеющее небо и низкое снижающееся солнце высасывают ее из земли, она пропитывает душу, проникает в мозг через нос, меж зубов и сквозь пористую преграду кожи.
Сырой ветер взбалтывает, тащит смерчики листвы по серым дорожным колдобинам, горстями сыплет в холодные лужи на дне канав. Желтые, красные, охряные и бурые листья; гамма пожара посреди влажного холода. Несколько листьев еще цепляются за ветки над дорогой; жалкие ручейки в кюветах не обрамляет лед, а холмы по краям равнины бесснежны под полуденным солнцем, что повисло на громадном ломте чистого неба. И все равно, похоже, осень в прошлом. Далекие горы на севере скрылись в осаде серой облачной флотилии. Быть может, на вершинах снег, но нам пока не разглядеть. Оттуда налетает ветер, гонит по склонам пелену дождя. Южнее, в полях — где‑то вытоптанных добела и опустевших, где‑то изрытых воронками, а где‑то успели собрать урожай и земля нага, — столбами поднимается дым, его косо сносит крепчающим ветром. Какой‑то миг ветер пахнет дождем и пожаром.
Те, что вокруг, такие же беженцы, ворчат и впечатывают ноги в скользкую плоскость дороги. Мы — человечий прилив — или были им, — поток изгоев, артериальный, проворный в этом недвижном пейзаже, но теперь нас что‑то останавливает. Ветер стихает вновь, и в его угасании я обоняю пот немытых тел и вонь двух коняг, что волокут нашу самодельную кибитку.
Ты сзади берешь меня за локоть, сжимаешь.
Я оборачиваюсь, смахиваю тебе со лба черно‑угольную прядь. Ты сидишь среди сумок и саквояжей; все набиты вещами, которые, мы надеялись, будут полезны нам и не соблазнят остальных. Еще какие‑то ценности спрятаны в открытом экипаже и под ним. Ты сидела ко мне спиной, смотрела на дорогу позади — может, высматривала брошенный дом, — но теперь обернулась, вглядываешься куда‑то мне за спину, хмуришься — это портит твое лицо, словно трещина исказила мраморный лик статуи.
— Не понимаю, почему мы остановились, — говорю я. На секунду поднимаюсь, глядя поверх голов. Высокий грузовик в пятидесяти метрах впереди закрывает обзор; здесь дорога где‑то с километр идет прямо, меж полями и лесами (нашими полями нашими лесами, нашими землями — я продолжаю думать о них так).
Сегодня утром, когда мы с несколькими слугами влились в поток людей, повозок и машин, он нескончаемо тянулся сплошь по дороге; вереница изгнанников, все движутся, шаркают, глаза потуплены, ковыляют откуда‑то с запада примерно на восток. Я никогда не видел такого множества народа; души текут по дороге рекой. Эти беженцы походят на бумажных человечков из детства — силуэты, вырезанные из сложенной газеты, а потом растянутые в гирлянду: все едины, похожи, чуть различны, все принимают форму того, что уничтожено, и — хрупкие, горючие, ненужные — по природе своей провоцируют некое подходящее злоупотребление. Мы с легкостью примкнули к ним, слившись с потоком, однако выделяясь.
Спереди доносится какой‑то шум. Кажется, крики; затем сухой треск выстрелов, редких и резких в новых порывах ветра. Во рту пересыхает. Люди вокруг — в основном семьи, кучки родственников — словно скукоживаются. Плачет ребенок. Двое слуг, что ведут лошадей, оглядываются на нас. Через некоторое время поднимается новый мазок дыма, ближе — за грузовиком впереди. Потом вереница людей и машин вновь трогается. Я щелкаю вожжами, и две бурые кобылы топочут дальше. Высокий грузовик плюется дымным облачком.
— Там стреляли? — спрашиваешь ты, обернувшись, поднявшись, глядя мимо моей руки. Я чувствую твой аромат, мыло последней утренней ванны в замке, будто цветочное воспоминание о лете.
— По‑моему, да.
Кобылы волокут нас дальше. Запах дизельных паров на секунду мешается с ветром. Под экипажем укрыты шесть канистр с соляром, две с бензином и одна с маслом. Автомобили остались во дворе замка: мы решили, что лошади и этот экипаж дальше моторов увезут нас к какому‑нибудь спасению. При расчетах учтены не только мили на галлон и километры на литр; по слухам, да и по тому немногому, что мы уже видели, автомобили на ходу — а способные двигаться по бездорожью в особенности — привлекают внимание именно тех, кого мы стараемся избегать. И с замком то же самое — он, вроде бы такой прочный, лишь притягивает беды. Приходится твердить себе — и тебе: ничего лучше мы сделать не могли — лишь оставить дом, чтобы его сохранить; те, кто, без сомнения, уже роются в нем, вольны забрать все, что смогут унести.
Дым впереди все гуще, все ближе. Полагаю, натура, более склонная к собственничеству, а к стремлению защитить — менее, спалила бы замок — с утра, перед отъездом. Но я не мог. Бесспорно, неплохо лишить грозящих нам их краденой награды, но я все равно не мог.
Вооруженные люди в форме — мундиры и оружие разношерстные, неуставные — орут на высокий грузовик перед нами. Он тяжело громыхает с дороги к въезду на поле, пропуская тех, кто сзади. Впереди колонна беженцев, людской поток, все эти головы, шляпы, капюшоны, шаткие груженые повозки тянутся к горизонту.
Мы подъезжаем и возле столба дыма замираем вновь. На обочине горит фургон; лежит в канаве, слегка завалившись набок; чуть дальше задом в воздух торчит открытый трейлер — из‑под темного брезента вывалились вещи. В фургоне бьется огонь, языки пламени рвутся из разбитого лобового стекла и окон, дымные клубы ползут из распахнутых задних дверей. Беженцы — по крайней мере, пешие — жмутся на другую обочину — видно, опасаются взрыва. Забыв о пожаре, люди в форме копаются в груде выпавших вещей. На краю канавы возле фургона лежат два тела — поначалу они кажутся двумя тряпичными тюками; одно лицом вниз, а другое — женщина — широко раскрытыми неподвижными глазами уставилось в небо. Черно‑коричневое пятно пачкает ее жакет на боку. Ты встаешь, тоже смотришь туда. Жалобный, отчаянный стон доносится откуда‑то спереди.
Затем, за огнем и дымом, за опрокинутой крышей фургона, где багажная сетка вырвалась на свободу и раскидала по жесткой траве и чахлым кустам сумки, ящики и коробки, — что‑то движется.
Тогда‑то мы впервые и увидели лейтенанта, возникшую за полнокровным пламенем катастрофы, — фигура искажена струящимся жаром, словно в водовороте; скала, осквернившая поток.
Грузовик стоит у калитки, ведущей в поле, против поворота на лесную дорогу. Оттуда доносится выстрел. Беженцы пригибаются, лошади тут же берут с места, ты вздрагиваешь, но меня заворожила фигура по ту сторону огня. Снова треск выстрелов — и я наконец оборачиваюсь, отодрав взгляд, и вижу, как люди ковыляют от грузовика, руки подняты или за головами, а те, что в формах, отгоняют их, откидывают борт и принимаются обыскивать машину. Я оглядываюсь на тебя; ты снова села, а женщина, которую я видел сквозь пламя, с двумя ополченцами по бокам шагает к дверце нашего экипажа.
У лейтенанта (хотя, признаться, тогда мы ее так не называли) непримечательная фигура, но в движениях сквозит изящество. Некрасивое лицо смугло, почти темно; серые глаза, черные брови. Наряд составлен из множества разных форм; измазанные, потертые сапоги одной армии, изодранная гимнастерка — другой, очень грязный дырявый китель — третьей, а мятая фуражка — с щегольскими крыльями на кокарде — видимо, военно‑воздушных сил, но автоматическая винтовка (длинная и темная, пара серповидных магазинов аккуратно прикручена друг к другу) безукоризненно чиста и поблескивает. Лейтенант улыбается тебе и коротко касается фуражки, затем поворачивается ко мне. Винтовка легко покоится у нее на бедре, ствол целит в небо.
— А у вас, сэр? — спрашивает она. В ее голосе шероховатость, которая кажется мне извращенно приятной, хотя кожа покрывается мурашками от скрытой опасности, многообещающей угрозы в ее словах. Неужели она подозревала, провидела нечто уже тогда? Неужели экипаж высветил нас в толпе — драгоценным камнем в простенькой оправе, пробудившим в ней хищника?
— Что, мадам? — отзываюсь я; слышится крик. Я оглядываюсь и вижу группу солдат — они сгрудились у дороги в нескольких метрах перед горящим фургоном; в центре кто‑то лежит. Беженцы проходят мимо, стараясь держаться подальше.
— У вас есть то, чего мы хотим? — спрашивает женщина в форме, легко запрыгивает на откидную подножку и — снова улыбнувшись тебе — нагибается и стволом винтовки приподнимает край дорожного пледа.
— Не знаю, — медленно отвечаю я. — А чего вы хотите?
— Оружие, — она пожимает плечами, щурится, — Что‑нибудь ценное, — обращается к тебе, затем приподнимает другой плед, напротив тебя; ты сидишь бледная, с распахнутыми глазами, смотришь на нее. — Топливо? — добавляет она, переводя взгляд на меня.
— Топливо? — повторяю я. В голове проносится мысль: может, спросить, имеет она в виду уголь или дрова, но я предпочитаю смолчать, я напуган ее поведением и винтовкой. Из кучки людей перед фургоном доносится еще один захлебывающийся вопль.
— Топливо, — повторяет она, — боеприпасы… — Затем из толпы раздается пронзительный визг (ты вновь содрогаешься); наша лейтенант оборачивается на этот ужасный крик, легкая недовольная гримаса появляется и исчезает на лице, и почти в ту же секунду она произносит: — …медикаменты? — Судя по выражению лица, она что‑то прикидывает.
Пожимаю плечами.
— У нас есть какие‑то средства первой помощи. — Киваю на кобыл: — Лошади питаются зерном; вот и все их топливо.
— Хмм, — говорит она.
— Луций, — произносит кто‑то впереди. Наш слуга в ответ что‑то бормочет. От группки на дороге отделяются двое: один — ополченец, другой — деревенский староста. Староста мне кивает. Наша лейтенант спрыгивает с подножки и идет к нему, останавливается к нам спиной, беседует, склонив голову. Один раз он косится на нас, затем уходит. Лейтенант возвращается, вновь забирается на подножку, стаскивает фуражку с зализанных назад мышастых волос.
— Сэр, — улыбается она мне. — У вас есть замок? Что ж вы не сказали?
— Был, — отвечаю я. Не могу удержаться, кидаю взгляд в сторону замка. — Мы оттуда уехали.
— И титул, — продолжает она.
— Незначительный, — соглашаюсь я.
— Ну, — восклицает лейтенант, скользя взглядом по столпившимся ополченцам, — и как нам вас называть?
— Лучше по имени. Зовите меня просто Авель, — Запинаюсь, — А вас, мадам?
Усмехнувшись, она оглядывает стоящих вокруг мужчин, затем оборачивается ко мне.
— Можете звать меня лейтенант, — отвечает она. И, обращаясь к тебе: — А вас как зовут? — Ты сидишь, по‑прежнему глядя на нее.
— Морган, — отвечаю я.
Еще секунду она смотрит на тебя, затем медленно переводит на меня взгляд.
— Морган, — медленно повторяет она. Из группы на дороге снова раздается крик. Лейтенант хмурится и смотрит туда. — Ранение в живот, — тихо говорит она, двумя пальцами барабанит по полированной обшивке дверцы. Бросает взгляд на два тела возле горящего фургона. Вздыхает, — Только для первой помощи? — спрашивает она. Я киваю. Она хлопает по мягкой внутренней обивке, спускается и идет к сгрудившимся впереди ополченцам. Кучка распадается, солдаты ее пропускают.
В центре лежит на боку юноша в форме, руками обхватил живот, трясется и стонет. Наша лейтенант подходит к нему. Кладет винтовку на дорогу и садится на корточки; она гладит парня по голове и тихо говорит ему что‑то — одну руку кладет ему на лоб, другой ощупывает свое бедро. Она кивает, чтобы двое других отошли — те расступаются, — потом наклоняется и целует молодого солдата в губы. Глубокий, неторопливый, почти страстный поцелуй; их все еще связывает нитка слюны, пойманная косым солнечным лучом; лейтенант медленно отстраняется. Их губы едва разъединяются, и тут гремит револьвер, направленный раненому в висок. Голова дергается, будто от сильного удара, судорога скручивает тело, потом оно расслабляется — и кровавый фонтанчик плещет вверх и на дорогу. (Я чувствую твою руку на плече, она вцепилась мне в кожу через пиджак, ворс и рубашку.) Молодой солдат вытягивается и мягко шлепается на спину — рот открыт, глаза закрыты.
Лейтенант тут же встает, перекидывает винтовку через плечо. Дарит мертвецу последний взгляд, затем оборачивается к одному из тех, кто стоял возле раненого:
— Мистер Рез, проследите, чтобы его достойно похоронили. — Она запихивает еще дымящийся револьвер в кобуру, смотрит на тела двух гражданских, что лежат возле фургона. — А этих оставьте собакам. — Возвращается к нашей коляске, рывком выдирает из кармана серый платок и прикладывает к лицу, стирая крошечные пятнышки юной крови. Снова запрыгивает на подножку, локтями упирается в дверцу.
— Я спрашивала насчет оружия, — говорит она.
— У м… у меня есть дробовик и ружье, дрожащим голосом отвечаю я. Смотрю на дорогу. — Они нам могут понадобиться для…
— Где они?
— Здесь, — медленно встаю и смотрю вниз на ящик под кучерским сиденьем. Лейтенант кивает солдату, — я не заметил его с другой стороны экипажа, — тот запрыгивает внутрь, открывает ящик, осматривает его и вытаскивает масляно тяжелую сумку, куда я упаковал ружья; заглядывает в нее, затем выпрыгивает.
— Ружье не военного калибра, — протестую я.
— А. Ну, значит, из нее не застрелишь солдата, — отвечает лейтенант, простодушно кивая.
Смотрю туда, куда мы направляемся.
— Умоляю вас, мы не знаем, что нас ждет…
— О, думаю, вам не стоит об этом беспокоиться, — говорит она, шагая еще на одну ступеньку и снова кивая. Солдат, что взял ружья, опять забирается внутрь. Он обыскивает меня, умело, но не грубо, лейтенант попеременно усмехается мне и улыбается тебе, а ты все смотришь, руки в перчатках стиснуты, но заметно дрожат. От солдата несет кислятиной — почти воняет. Он не находит ничего достойного демонстрации, за исключением тяжелой связки ключей, которую я утром сунул в карман. Он кидает ключи лейтенанту, та ловит одной рукой и разглядывает, поднимает и поворачивает к свету.
— Мощная связка ключей, — говорит она и смотрит вопросительно.
— От замка, — объясняю я. Слегка смутившись, пожимаю плечами. — На память.
Она со звоном крутит их на руке, затем размашисто кидает в карман драного кителя.
— Знаете, Авель, нам нужно куда‑то забиться на некоторое время, — говорит она. — Чуточку отдыха и развлечений. — Улыбается тебе, — Замок далеко?
— Сюда мы ехали с рассвета, — говорю я.
— Почему вы уехали? Замок же должен защитить, нет?
— Он маленький, — отвечаю я. — Не слишком грозный. Совсем не грозный. На самом деле обычный дом; раньше был подъемный мост через ров, а сейчас просто каменный.
Она, видимо, поражена.
— О! Ров… —  Солдаты ухмыляются (и я впервые замечаю, как устали и побиты многие из них; одни толпятся вокруг, кто‑то уносит тело юноши, другие выводят беженцев в обход нашего экипажа и дальше по дороге. Многие солдаты, видимо, ранены; одни хромают, у других руки висят на потрепанных повязках, у третьих на головах посеревшие платки грязных бинтов).
— Ворота не очень прочные, — объясняю я и чувствую, что слова мои спотыкаются, как эти неопрятные разношерстные солдаты. — Мы боялись, замок разграбят, если мы останемся и попробуем удержаться, — продолжаю я, — Приходили солдаты; вчера пытались его захватить, — говорю я в заключение.
Она прищуривается.
— Какие солдаты?
— Я не знаю, кто они.
— Формы? — спрашивает она. Лукаво оглядывается. — Лучше наших?
— Да мы их толком не видели.
— Тяжелое вооружение у них какое? — спрашивает она и, когда я запинаюсь, машет рукой и перечисляет: — Танки, бронемашины, полевые орудия?..
Пожимаю плечами.
— Не знаю. Оружие у них было; пулеметы, гранаты…
— Миномет, — говоришь ты, сглотнув и переводя испуганный взгляд с меня на нее.
Я накрываю твою руку своей.
— Я в этом не уверен, — говорю я лейтенанту. — Полагаю, это был… подствольный гранатомет?
Наша лейтенант глубокомысленно кивает, на мгновение задумывается, потом говорит:
— Давайте глянем на ваш замок, Авель, хорошо?
— Его легко найти, — отвечаю я. Оглядываюсь туда, откуда мы ехали. — Просто…
— Нет, — говорит она, открывая дверцу и вбрасывая свое компактное тело вверх и внутрь, на сиденье напротив тебя. Сдвигает какие‑то сумки, устраиваясь поудобнее, и кладет винтовку на колени. — Вы нас туда отвезете, — говорит она мне. — Всегда хотела покататься в такой карете. — Хлопает по плюшевому сиденью. — И некоторое знание местности не помешает. Шарит в кителе — темном, парадном, с несколькими прорехами, измазанном и покрытом пятнами, — выуживает блестящий серебряный портсигар, открывает и предлагает тебе и мне: — Сигарету?
Мы отказываемся; она достает сигарету, убирает портсигар.
— По‑моему, возвращаться — не слишком удачная мысль. — Я стараюсь, чтобы это прозвучало рассудительно.
Она стаскивает фуражку, приглаживает короткие, буро‑мышастые вихры.
— Ну, плохи дела, — отвечает она; нахмурившись, рассматривает что‑то внутри фуражки, пальцем проводит по внутреннему ободку. — Считайте, что вы конфискованы. — Водружает фуражку на голову и смотрит на меня с легкой холодной улыбкой. — Разворачивайте экипаж и поезжайте туда. — Достает из нагрудного кармана зажигалку.
— Но мы сюда ехали с рассвета, — возмущаюсь я, — И то — с толпой. Уже стемнеет…
Она трясет головой.
— Мы отправим вперед грузовики. — Она щелчком поправляет фуражку. — Перед грузовиком с пулеметом люди расступаются; вы удивитесь. Не займет много времени. — Одной рукой прикуривает, пальцем другой описывает в воздухе изящный круг. — Разворачивайтесь, Авель, — прибавляет она сквозь облако дыма.

Высокий грузовик загнали на поле; соляр из него выкачали. Мы разворачиваемся в воротах, а из засады, с лесной дороги выезжают пара джипов и два шестиколесных автофургона под маскировочными тентами. Солдаты, обследовавшие остатки горящего фургона, загружают в кузов канистры бензина и пластиковые цилиндры. Грузовик едет перед нами обратно по дороге, прямо в поток беженцев, — клаксоны ревут, солдат гордо стоит в кабине, откуда торчит пулемет. Людская масса разделяется и распадается перед грузовиком, точно вода под форштевнем; мне нужно только не отставать. Впервые за весь день кобылы идут легким галопом.
Один джип едет прямо за нами. В нем тоже имеется пулемет — на подставке за передними сиденьями. Второй джип остается позади; двое ополченцев и наши слуги похоронят молодого солдата и догонят нас.
Коляска дребезжит, раскачивается и трясется; влажный ветер, холодный и быстрый, обвевает мне лицо. Водянистое солнце тянет за край дороги длинную тонкую тень экипажа, мелькающих спиц. Лейтенант, похоже, довольна; сидит нога на ногу, винтовка покачивается у бедра, фуражка лежит на сумке подле нее, рука отсутствующе перебирает короткие пепельно‑бурые волосы. Улыбается нам обоим по очереди. Ты смотришь на меня, втискиваешь руку в перчатке в мою ладонь.
За нами беженцы вновь смыкаются и продолжают путь. От горящего фургона в канаве доносится звук, похожий на далекий кашель, и темный дымный волдырь катится вверх в сереющее небо, сливаясь с дымом остальных горящих машин, ферм и домов по всей равнине.

Глава 2

И вот так нас доставляют в замок. Я не думал вновь увидеть его так скоро; на самом деле почти надеялся не видеть его больше никогда. Чувствую себя глупо, будто человек, который долго и сердечно прощался с близким другом на станции и затем обнаружил, что они по недоразумению едут в одном поезде. И все же, когда грузовики сворачивают с дороги и оставляют позади вереницу беженцев, я спрашиваю себя, какой прием нас ждет. Мы подъезжаем, и я высматриваю дым, опасаясь, что вчерашние солдаты разграбили наш дом и предали его огню. Но пока в небе над деревьями, окружающими замок, лишь серые облака, плывущие с севера.
По дороге лейтенант исследует экипаж и находит много такого, что приводит ее в восторг. Я оглядываюсь, как раз когда она обнаруживает у тебя в ногах шкатулку с драгоценностями; ты наклоняешься и прижимаешь шкатулку к груди, но она высвобождает ее из твоих рук, мягко хмыкнув, ласково предостерегая; думаю, это ломает твою оборону так же бесповоротно, как ее превосходство в силе. Она изучает каждую вещицу по очереди, некоторые восхищенно примеряет на грудь, на запястье или на пальцы, а потом смеется и возвращает шкатулку тебе, оставив лишь одно колечко из белого золота с рубином.
— Можно мне взять? — спрашивает она тебя. Коляска с грохотом подскакивает на выбоине, и я вынужден смотреть вперед; головой ты прижимаешься к моей пояснице; я дергаю вожжи, отводя кобыл от череды рытвин на дороге. Я чувствую, как ты киваешь.
— Спасибо, Морган, — говорит лейтенант, в голосе — полное удовлетворение.
Она, похоже, на несколько минут задремывает (ты касаешься моей спины, чтобы я посмотрел, и улыбаешься, кивая на нее; ее голова вяло подпрыгивает). Я не так уверен; по‑моему, лицо лейтенанта не абсолютно спокойно, не такое, что обычно бывает у по‑настоящему уснувших людей. Может, наблюдает за нами, искушает, ждет, что мы станем делать.
Но может, и нет — вот она просыпается, озирается, спрашивает, где мы, и вытаскивает из гимнастерки маленькую рацию. Коротко говорит в нее, и грузовики впереди, рыча, останавливаются на дороге. Я пристраиваю экипаж прямо за ними; джип замирает у нас в хвосте. Мы примерно в полукилометре от подъездной аллеи, что прячется за поворотом под мокрыми и темными древесными скелетами.
— Там есть сторожка? — тихо спрашивает она. Я киваю.
— Есть другая дорога или грунтовка, в объезд сторожки?
— Не для грузовиков, — говорю я.
— Джип?
— Думаю, да.
Она быстро встает, отчего экипаж сотрясается, глядя на тебя, касается фуражки, затем кивает мне:
— Вы покажете дорогу. Возьмем джип. — Ты глядишь с ужасом и протягиваешь ко мне руку. — Коленка, — зовет наша лейтенант одного из сидящих в джипе. — Присмотри за лошадьми.
Лейтенант отдает людям в грузовиках приказы, которых я не слышу, потом прыгает в джип, садится за руль. Парень на пассажирском сиденье держит оливкового цвета трубу диаметром с водосточную и длиной метра полтора. Видимо, реактивный гранатомет. Я зажат сзади между металлической подставкой пулемета и толстым бледным солдатом, от которого несет сдохшей неделю назад лисицей. У нас за спиной на кромке кузова скрючился четвертый солдат; он придерживает тяжелый пулемет.
Мы сворачиваем на узкую лесную тропу, что огибает старое поместье сзади и идет вдоль откоса, окаймленного мокрым хвойником. Нависающие деревья и кусты местами образуют тоннель, и пулеметчик тихо ругается, пригибаясь, когда цепкие ветки пытаются выдрать оружие у него из рук. Тропа добирается до ручья, что впадает в ров. Мост сгнил, для джипа слишком хрупок, балки перекошены и шатки. Лейтенант оборачивается ко мне, на ее лице постепенно проступает разочарование.
— Мы уже близко, — говорю я, понизив голос. Киваю, — Прямо за гребнем; оттуда все видно.
Она следит за моим взглядом, затем тихо говорит солдату с пулеметом:
— Карма, бери пушку. Пошли.
Похоже, она имеет в виду и меня. Мы оставляем джип без присмотра и впятером — лейтенант, я, человек с гранатометом, толстый бледный солдат и тот, кого она назвала Карма, — в руках у него пулемет, вокруг талии обмотаны тяжелые на вид ленты, — переходим мост и взбираемся на крутой берег на той стороне. От гребня за кустарником начинаются замок и сады. Отсюда отличный обзор. Лейтенант берет маленький полевой бинокль, наставляет его на наш дом.
Сверху выливается краткий ливень, капли вспыхивают в последних косых лучах, что прорываются из‑под дождевых облаков, лавиной надвигающихся с севера. Гляжу на свой дом — его укутывает золотая пелена ветра и дождя, — пытаюсь увидеть его чужими глазами; скромные зубчатые стены, невелик; стерт веками, изящен в кольце воды, окружен лужайками, изгородями, дорожками гравия и пристройками. Древние стены — когда‑то проколотые лишь бойницами, уже давно переделанными в окна побольше, — медового оттенка в этом красно‑розовом свете. Он кажется мирным и, однако же, при всем архитектурном изяществе, каким‑то слишком крепким для наших зверских непочтительных времен.
Погруженное в это неразборчивое варварство, все, что стоит гордо, напрашивается на снос — так непокорный крик лишь быстрее заставляет ладони сосредоточиться на горле, сдавить эту подвижную ниточку воздуха, на которой мы только и болтаемся в жизни. Стойкость в наши оголтелые дни достигается единственно малым достоинством и банальностью; она — в униформности, если не в униформе, вроде того косяка перемещенных лиц, в который мы пытались влиться. Порою величайшая защита — в нижайшем поклоне.
Пока, во всяком случае, в замке все спокойно; никакого дыма, никаких караулов на зубчатых стенах" не развевается флаг, не горят огни, и ничто не движется. На лужайках перед домом — по‑прежнему палатки: деревенские, уже пострадавшие от домогательств вооруженных банд, решили, что близость замка гарантирует им какую‑то безопасность. Над палатками тихо вьется дымок.
По‑моему, никогда еще замок не казался мне таким прекрасным, пусть им распоряжается одна шайка грабителей, а я вынужден помогать другой, еще решительнее стремящейся им завладеть.
Земли вокруг него — другое дело; еще до разграбления нашими приблудными беженцами — что вырубали леса на дрова, а у нас на лужайках рыли выгребные ямы — поля, леса и парки истощились, пришли в упадок, в запустение. Два года назад мы лишились управляющего, а я не нашел в себе сил занять его место: управление поместьем всегда вызывало у меня лишь отстраненный интерес. Постепенно остальных работников так или иначе забрала война, и неукротимая природа принялась восстанавливать свою старую власть над бременем наших земель.
— Там, в конюшне, — шепчет лейтенант под топот дождевых капель по листве, — те два вседорожника.
— Наши, — отвечаю я. Мы оставили их там, а Двери конюшни не заперли, понимая, что, если запирать, ущерб будет только больше. — Правда, мы Двери вот так не открывали.
— То дощатое здание, за гаражами, — говорит лейтенант. — Это котельная?
— Да.
— А топливо для нее? — Она смотрит с надеждой.
Только у нас под экипажем.
— Резервуар пересох месяц назад, — отвечаю я вполне правдиво. Экономя последние бочки с соляром, мы для освещения пользовались в основном свечами, а для обогрева — очагами; и кухонные плиты умеют жечь дерево. Камины и лампы на пропане у нас тоже были, но последний баллон мы сожгли в ночь перед отъездом.
— Хм‑м, — говорит наша лейтенант, когда стоящий подле солдат толкает ее локтем и тычет пальцем в сторону замка. Мы видим, как из конюшни появляется мужчина — еще один ополченец, насколько я понимаю, — ставит на заднее сиденье все‑дорожника канистру, а потом уезжает за угол к фасаду замка, так, что нам не видно.
— Топлива много в машинах? — тихо спрашивает лейтенант.
— Только то, что мы не смогли слить, — отвечаю я.
— Заехать в замок на машине можно?
— На ваших — нет, — говорю я. — Слишком высокие. Там внутренний дворик, места достаточно, чтобы развернуть что‑нибудь вроде джипа.
— И подъемного моста нет? — спрашивает она, глядя на меня. Качаю головой. Она слегка улыбается. — Зато вы, кажется, упоминали ворота, да, Авель?
— Хлипкие, чугунная опускная решетка. Сомневаюсь, что помешает…
У лейтенанта щебечет рация. Она рукой останавливает меня и отвечает, слушает, потом шмыгает носом.
— Да, если сможете сделать чисто. Мы на холме прямо за замком.
Убирает аппарат.
— Любители, — она ухмыляется и качает головой. — В сторожке никого нет. — Смотрит на человека, стоящего рядом. — Психопат — за деревьями у дороги, вон там, — сообщает она. — Говорит, машину грузят только двое. Ничего тяжелого не видно. Он готов открыть огонь, потом один грузовик и джип прорываются к фасаду. Прикрой их. — Поворачивается ко мне. — Это не солдаты, — говорит она с видимым отвращением, — это просто мародеры. — Качает головой, затем убирает бинокль и берется за винтовку, поднимает ее и прицеливается. — Умеретьбы, — обращается она к солдату с реактивным гранатометом. — Оставь это. Пока я не скажу, ладно?
Парень явно разочарован.
Позади замка раздается стрельба — оттуда, где аллея выходит из‑под деревьев и взбирается на пологий склон к центральной лужайке. Какую‑то секунду смотреть не на что, затем вновь появляется вседорожник — мчится от фасада обратно к конюшням. Машину заносит на гравии, задняя дверь болтается, еще открытая. Белая звезда трещины на лобовом стекле, и кто‑то пытается выбить его изнутри. Винтовка лейтенанта внезапно рявкает, напугав меня; тяжелый пулемет, принесенный из джипа, открывает огонь, и я зажимаю уши. Вседорожник трясется, от него отлетают куски; он резко выворачивает. Похоже, переднее колесо погнуто — вседорожник почти опрокидывается в ров (какое‑то мгновение пули взбивают высокие тонкие всплески в воде); машина поворачивает в другую сторону, сбрасывает скорость; на некоторое время выравнивается и врезается в угол конюшни.
— Стоп! — кричит лейтенант; огонь смолкает. Пар вертикально вьется над разбитым капотом.
Дверца водителя открывается, оттуда кто‑то вываливается, ползет на четвереньках, затем падает.
Слышен звук другого мотора, снова стрельба перед фасадом, и тут появляется грузовик лейтенанта — он с ревом мчится по аллее прямо к замку. Огонь прекращается; грузовик скрывается из виду. Мы слышим, как он газует, потом совсем останавливается.
Дождь перестал. Несколько секунд тишины, и единственное движение — пряди пара над вседорожником. Затем крики и выстрелы. Лейтенант вынимает рацию.
— Мистер Ре? — произносит она. В ответ слышен треск. — А, Дубль, — что такое? — Слушает. — Хорошо. Мы подбили вседорожник; вышел из строя. Сейчас входим с холма сзади. Три минуты. — Убирает рацию. — Психопат поймал одного на мосту, — сообщает она. — В замке еще двое или трое, но грузовик вовремя прорвался к воротам; идем внутрь. — Забрасывает винтовку на плечо. — Узковатый, — обращается она к толстому солдату, с которым я делил заднее сиденье джипа. — Останешься здесь; пристрели любого, кто станет убегать, если это не один из нас— Толстый медленно кивает.
Пригнувшись, мы полубежим меж кустов и деревьев к садам. Из замка доносятся одиночные выстрелы. Сначала мы подходим к человеку, выпавшему из дымящегося и шипящего вседорожника. На пассажирском сиденье лежит мертвый мужчина: вся форма в крови, полчелюсти снесено. Водитель на земле еще стонет; под ним на гравий сочится кровь. Высокий неуклюжий парень с прыщавым лицом. Наша лейтенант садится на корточки, хлопает его по щеке, пытается добиться чего‑то осмысленного, но тот в ответ лишь скулит. Наконец она подымается, раздраженно качает головой.
Стоя над раненым, смотрит на солдата с пулеметом — того, по имени Карма. Сняв каску, он вытирает лоб; он рыжий.
— Твоя очередь, — тихо говорит она. — Пошли, — обращаясь ко мне, а Карма водружает каску обратно, чем‑то в пулемете щелкает и направляет дуло раненому в голову. Лейтенант широко шагает прочь, сапоги хрустят по гравию.
Я поспешно отворачиваюсь и следую за ней и за солдатом с гранатометом, между лопатками странное напряжение, словно тоже готовлюсь к coup de grace *.  И все равно подпрыгиваю от одинокого звучного выстрела.
* Последний удар, прекращающий страдания (фр.)  . — Здесь и далее прим. переводчика. 

Мы, ты и я, стоим во внутреннем дворе у колодца. Оглядываемся. Мародеры почти ничего не испортили. Лейтенант допрашивала старика Артура — тот предпочел остаться в замке и не ехать с нами — и выяснила, что эти люди приехали всего часом раньше; едва они начали грабеж, явилась наша храбрая избавительница. Теперь наш дом принадлежит ей.
Ее люди повсюду носятся, точно дети с новой игрушкой. Поставили часовых на стены, еще одного — в сторожку; осмотрели ворота замка и опускную решетку — новую, чугунную; скорее украшение, чем зашита, но они все равно довольны, — а теперь обследуют подвалы, кладовые и комнаты; слуги наши — удивленные, смущенные — получили указание солдатам не препятствовать, чего бы те ни захотели; все двери отперты. Солдаты — впрочем, большинство теперь кажутся мальчишками — выбирают себе комнаты; судя по всему, они останутся не только на выходные.
Два джипа припаркованы во дворе, грузовики — снаружи по ту сторону рва, возле каменного мостика; экипаж вернулся в конюшню, лошади — в загон. Деревенские, разбившие лагерь на лужайке и с приближением мародеров бежавшие, осторожно возвращаются в палатки.
Лейтенант появляется в дверях главной башни и вальяжно шагает к нам; на ней новый китель — алый камзол, перетянутый сияющими золотыми шнурами и украшенный орденскими лентами. В руке — бутылка нашего лучшего шампанского, уже открытая.
— Ну вот, — говорит она, оглядывая стены двора. — Вреда немного. — Она улыбается тебе. — Как вам мой новый костюмчик? — Кружится перед нами; алый камзол разлетается.
Она застегивает пару пуговиц.
— Вашего деда или вроде того? — спрашивает она.
— Какого‑то родственника; не помню, кого именно, — невозмутимо отвечаю я, а старик Артур — бесспорно, самый почтенный из наших слуг — появляется в дверном проеме с подносом и медленно продвигается к нам.
Лейтенант снисходительно улыбается старику и жестом дает понять, что поднос следует поставить на капот джипа. На подносе три бокала.
— Спасибо… Артур, правильно? — говорит она. Старикан — пухлый, краснолицый, в очках, на голове редкая желтоватая поросль, — похоже, сбит с толку; он кивает лейтенанту, затем кланяется и что‑то бормочет нам, мнется и удаляется.
— Шампанское, — смеется лейтенант, уже наливая; кольцо, которое она у тебя забрала, у нее на левом мизинце; оно звякает о зеленую бутылочную толщу и тонкие ножки фужеров.
Мы берем бокалы.
— За приятный привал, — говорит она, чокаясь с нами. Мы отпиваем, она заглатывает.
— И все же как долго вы намерены оставаться с нами? — спрашиваю я.
— Некоторое время, — отвечает она, — Слишком долго в пути, живем в полях и сараях. Ночуем в не‑догоревших развалинах и отсыревших палатках. Надо бы сделать перерыв, навоевались; периодически достает, — Она болтает шампанское в фужере, смотрит на него, — Я понимаю, почему вы уехали, но мы такое место можем защитить.
— Мы не могли, — соглашаюсь я, — Поэтому предпочли уехать. Сейчас вы нам позволите?
— Вам здесь теперь безопаснее, — отвечает она. Я гляжу на тебя.
— И все‑таки мы бы хотели уехать. Вы позволите?
— Нет, — вздыхает лейтенант. — Я хочу, чтобы вы остались. — Пожимает плечами, оглядывает свой великолепный китель. — Таково мое желание. — Поправляет манжету. — У офицерского чина есть свои привилегии. — Она оглядывается, и на краткий миг ее улыбка почти ослепительна. — Мы ваши гости, вы — наши. Мы охотно стали вашими гостями; насколько вы желаете быть нашими — дело ваше. — Снова пожимает плечами. — Но так или иначе, мы намерены остаться.
— А если кто‑нибудь заявится с танком — тогда что?
Она пожимает плечами:
— Тогда придется уйти. — Она пьет и, перед тем как проглотить, секунду полощет рот вином. — Но сейчас вокруг мало танков, Авель; тут, в окрестностях, организованного сопротивления или еще чего‑нибудь совсем немного. Очень неустойчивое положение у нас сейчас, после всей этой мобилизации, и кампании, и обвинений, и истощения, и… она беззаботно машет рукой, — просто всеобщий упадок, по‑моему. — Она склоняет голову набок. — Когда вы в последний раз видели танк, Авель? А самолет, а вертолет?
Я на миг задумываюсь, затем просто согласно киваю.
И чувствую, как ты смотришь вверх. Хватаешь меня за руку.
Мародеры; трое, которых наши ополченцы обнаружили в замке. Сдались после нескольких выстрелов, и лейтенант, видимо, их допрашивала. Теперь они наверху, на крыше, полдюжины солдат лейтенанта гонят их к переходу из башни над винтовой лестницей. У этих троих мешки или капюшоны на головах и веревки на шеях; они спотыкаются — судя по всему, их избивали; из‑под темных капюшонов доносятся то ли всхлипы, то ли мольбы. Их ведут к двум южным башням замка, что сбоку от главных ворот смотрят на мост и ров, на центральную лужайку и аллею.
Твои глаза распахнуты, лицо побелело; рука в перчатке сильнее стискивает мою. Лейтенант пьет, пристально наблюдая за тобой с каким‑то холодным и оценивающим выражением. Затем — ты не отрываешь взгляда от шеренги мужчин на каменном горизонте — ее лицо оживает, расслабляется, почти веселеет.
— Пойдемте в дом, а? — Она берет поднос — Холодает, и, похоже, будет дождь.
Когда мы заходим внутрь, юношеский голос наверху зовет маму.

Лейтенант отправляет нас в одно крыло — чтобы никуда не упорхнули. Мы взаперти обедаем хлебом и солониной. В большом зале пленившая нас развлекает свои войска всем, что найдется в шумных кухнях замка. Как я и предвидел, павлинов они подстрелили. Я ожидал от наших гостей ночи дикого распутства, однако лейтенант — как шепотом сообщают нам слуги, которые под конвоем приносят еду и забирают тарелки, — приказала выставить двойную охрану, выдавать не больше одной бутылки вина на человека и оставить в покое прислугу, как и тех, кто разбил лагерь на лужайке. Видимо, в эту первую ночь она опасается атаки, а кроме того, ее люди утомились, у них не хватает сил на праздник — лишь на усталое облегчение.
Огонь полыхает в каминах, множеством свечей мерцают в зеркалах канделябры, садовые факелы, выдранные из земли во дворе, дымно горят на стенах или в вазах — бесстыдная карикатура на средневековье.
А наши мародеры — чьи жизни петлей сведены на нет и на ее длину укорочены — свисают с башен, выброшенные в вечерний воздух суровым предупреждением внешнему миру; может, добрая лейтенант надеется, что шаткость их положения пошатнет других. Им в компанию лейтенант со своими людьми подняли на флагштоке достойный штандарт; небольшая шуточка, объясняют они. Найденная ими шкура дохлого хищника, выслеженная во всеми позабытом коридоре, обложенная в пыльном чулане и наконец загнанная в угол скрипучего сундука. И вот старая шкура снежного барса развевается в сморщенном ливнем воздухе.
Позже, воспрянув духом после пиршества, лейтенант берет доверенных людей и отправляется на покинутые нами обезображенные равнины — поискать каких‑нибудь трофеев, materiel *  или людей — далеко в пронзенную факелами ночь.
* Боевая техника (фр.). 

Глава 3

У замка воспоминаний в избытке, и вечная жизнь их — смерть особого рода. Лейтенант рыщет в черноте ночных равнин, те, кто остался в замке, один за другим засыпают, наши слуги чистят и убирают что могут, затем удаляются к себе, а ты, укутанная пледами в шезлонге, прерывисто спишь пред угасающим камином. Мне не уснуть; вышагиваю по трем комнатам и двум коротким коридорам, что нам выделили, освещаю себе путь небольшим трехсвечником, в тревоге и смуте, и смотрю на двор и на ров попеременно. С одной стороны луна сквозь рваный облачный покров изливает свет на сырой блеск лесистых холмов, где сгущается туман. С другой — судорожное мерцание шипящего факела в саду; он отражается в колодце и булыжнике, обнесенном каменной стеной. У меня на глазах этот последний факел трещит и гаснет.
Сколько танцев я здесь видел. На каждый бал собирались все знаменитости из далеких графств; потомки всех великих фамилий, из всех богатых поместий, из‑за этих лесистых холмов, с плодородной равнины стекались они стальными опилками к магниту; склеротичные вельможи, будто аршин проглотившие матроны, любезные, румяно похохатывающие фигляры; снисходительная городская родня, приехавшая подышать сельским воздухом, развлечься охотой или найти супруга; сияющие мальчики — лица начищены не хуже туфель; циничные студиозусы, что явились насмешничать и пировать; хладнокровные обозреватели светской жизни колкими замечаниями разбавляют выпивку; свежеиспеченная окрестная молодежь сжимает в кулачках приглашения; едва расцветшие девицы, полусмущенные, полугордые нежданным своим шармом; политики, священники и доблестные воины; старые денежные мешки, новые денежные мешки, бывшие денежные мешки, свадебные генералы и бедные родственники, надменные и угодливые, зрелые и избалованные… всем в замке находилось место.
Большой зал резонировал, словно череп, гудящий от кружения мыслей, несхожих и одинаковых. Их музыкальный узор ладонью в перчатке обнимал их, удерживал их, сплавленных и расплавленных, и раскидывал по освещенным коридорам, и смех был — точно музыка во сне.
Залы и комнаты теперь пусты; балконы и зубчатые стены нависают смутно, будто перила в порожнем мраке. В темноте, пред ликом воспоминаний, замок кажется бесчеловечным. Забитые окна дразнят видом, которого больше не могут себе позволить; вот спираль каменной лестницы исчезает в нагом потолке, где давным‑давно уничтожили старую башню, а вот комнаты судорожно открываются одна в другую, подразумевая коридор, на века заброшенный и перестроенный, аппендикс в замковых кишках.
Я сижу у распахнутого высокого окна, гляжу на ров, наблюдаю, как нарастающий прилив тумана вздымается, вспухает, поглощая замок: громадная медлительная волна затмевающего звезды мрака поверх мрака с геологической леностью выползает из леса и придавливает нас.
Я помню, мы танцевали тогда, много лет назад; мы ушли с бала полюбоваться ночью — двое на освещенной стене пред воздушной тьмою. Замок — огромный каменный корабль, залитый светом и плывущий по морю черноты; равнины переливались огоньками, и те трепетали в воздушной занавеси звездными струнами.
Мы дышали воздухом, ты и я, все ближе, ближе, вдыхали дыхание друг друга, дышали друг другом.
— А наши родители… — прошептала ты, когда первый поцелуй уступил место судорожному вздоху и порыву к следующему. — А если кто‑нибудь увидит…
На тебе было что‑то черное; бархат и жемчуг, если правильно помню, и парча, обхватившая твои груди, подалась под моими ладонями. Отдавшиеся ночи и моим губам, бледно‑лунные, с гладким пушком, ореолы и соски темны, будто синяки, рельефны, плотны и тверды, словно костяшка на мизинце; я сосал их, а ты выгнулась, цепляясь за каменную стену, сквозь стиснутые зубы резко втягивая в себя ночь. Потом крошечным внезапным потоком густой сладкий вкус коснулся моего языка — предостережением, невольным откликом на предстоящий мужской дар, и в бледном свете вспыхнули две сияющие бусины твоего молока, что венчали эти кровью налитые башенки.
Я с жадностью проглотил эти жемчужины, утолив жажду тем больнее отчаянную, что до сих пор не сознавал ее. Ты подобрала платье и юбки, потребовала закрыть на засов дверь на винтовую лестницу, а потом я уложил тебя на черепицу под звездами.
Тогда ли я действительно любил тебя впервые? Кажется, да, спящая моя. А может, то было позже, спокойнее… Я бы не стал брать это в расчет — пусть оно останется просто похотью. Так будет больше чести — из беззащитности пред диктатом крови.
Любовь обыденна; более всего, даже более ненависти (даже теперь), и каждый — как любая мать — считает, что их‑то окажется лучше всех. О, обаяние любви, искусству выгодная мания любви; ах, испуганная чистота, разоблачительная мощь любви, пульсирующая уверенность: она — всё на свете, она — совершенство, она создаст нас, сделает совершенными… она будет длиться вечно.
Наша любовь несколько иная — мы так решили. По всем статьям — коих было множество, разнообразных и зачастую изобретательных — мы пользовались дурной славой; мы стали невольными, пусть непокорными изгоями задолго до провалившейся попытки стать беженцами. Правда, то был наш выбор. Не для нас в этом общем изгнании безвкусное обаяние, уют толпы, убаюканное в постельке тепло. Мы смотрели на мир одной парой глаз, улавливали его двойственность, а то, что цепляет глаз неразумного, высвобождает разум человека широких взглядов. Наш замок обозначил себя на земле, отринув мир, из которого вырос; эти камни навязали себя воздуху с настойчивостью, что вольна взлететь к высшим сферам, лишь отбросив остальные. Таковы наши предпосылки, считали мы; а как еще?
Я шагаю по коридорам, пока ты спишь пред опустевшим камином (одного цвета — омут золы и укрывшие тебя меха и пледы). Облака тихо сошли к нам, сырой дым неведомого мне текучего огня. Мимолетная струя воздуха несет с холмов плеск далекого водопада, и одна лишь ночь обретает окончательный голос, в черном космосе рокочет шум белый, бессмысленный.

Утро встречает лейтенанта уже в замке; туманные пряди рассеялись толпой, роса тяготит деревья, и солнце, что поздно встает над холмами к югу, светит по‑зимнему вяло, предварительное, условное, как посулы политика.
Добрая лейтенант завтракает в наших покоях; старый флаг — полагаю, она не знает, что на нем герб нашего рода, — скатертью брошен на дубовый стол. Похоже, она устала, но оживлена; глаза воспаленные, лицо разрумянилось. От нее чуть пахнет дымом; после еды она собирается несколько часов поспать. Ее прожаренный, пропеченный паек подан на лучшем серебре; она с ловкостью фехтовальщика орудует острым сверкающим столовым прибором. Временами вспыхивает на мизинце и золотое кольцо с рубином.
— Мы кое‑что нашли, — отвечает лейтенант, когда я спрашиваю, как прошла ночь. — Но важно и то, чего мы не нашли, — Она заглатывает молоко, откидывается на спинку и сбрасывает сапоги. Ставит тарелку на колени, ноги в неопрятных носках закидывает на стол и с высоты выглядывает и вылавливает лакомые куски.
— Чего же вы не нашли? — спрашиваю я.
— Толпы других людей, — объясняет лейтенант. — Несколько беженцев, кто‑то в палатках, но никакой… угрозы; никто не вооружен, не организован. — Снова набивает рот мясом и яйцами. Устремляет пристальный взгляд в потолок, точно желая полюбоваться расписанными деревянными панелями и рельефными геральдическими щитами. — Мы думаем, тут в округе должен быть другой отряд. Где‑то, — она щурится на меня. — Конкуренция, — добавляет она с этой своей холодной улыбочкой. — Не друзья нам.
Мягкий желток, хирургически отделенный от белка и предыдущими манипуляциями увенчавший тост, теперь — нетронутый, желтовато дрожащий, — возносится на вилке лейтенанту в рот. Тонкие губы обхватывают золотой изгиб. Она вытаскивает вилку, держит ее вертикально, крутит — челюсти движутся, глаза закрыты. Она глотает.
— Хм‑м, — говорит она, опомнившись и причмокивая. — Эта веселенькая банда была в холмах, на север отсюда, — последнее, что мы о них слышали. — Пожимает плечами. — Мы ничего не нашли; может, они двинули на восток вместе с остальными.
— Вы по‑прежнему намерены остаться здесь?
— О да. — Она ставит тарелку, вытирает губы салфеткой, бросает ее на стол. — Мне ужасно нравится ваш дом; думаю, мы с мальчиками будем здесь счастливы.
— Вы долго намерены здесь оставаться? Она хмурится, глубоко вздыхает.
— Сколько, — спрашивает она, — здесь жила ваша семья?
Я задумываюсь.
— Несколько сотен лет. Она разводит руками:
— Ну так какая разница, останемся мы на несколько дней, недель или месяцев? — Обломанным ногтем она ковыряет в зубах, лукаво улыбается тебе. — Или даже лет?
— Зависит от того, как обращаться с домом, — говорю я. — Этот замок простоял больше четырехсот лет, но по большей части был уязвим для пушек. Теперь его можно за час разрушить из большого орудия и за секунду — удачно сбросив бомбу или пустив ракету; внутри же хватит спички в нужном месте. Мы, наш род, им владеем, но это, к сожалению, никак не повлияет на ваше, оккупантское, обладание им, особенно учитывая обстоятельства, господствующие за этими стенами.
Лейтенант глубокомысленно кивает.
— Вы правы, Авель, — говорит она, указательным пальцем трет под носом и смотрит на свои носки в серых пятнах. — Мы здесь оккупанты, а не ваши гости, а вы — наши пленники, не хозяева. И это место нам подходит; оно удобно, его можно защитить, но не более того. — Она вновь берет вилку, внимательно разглядывает. — Однако же эти люди — не вандалы. Я распорядилась, чтоб они не ломали все подряд, а если они ломают, то из неуклюжести, а не ослушания. О, тут еще где‑то несколько дыр от пуль, но почти весь ущерб, скорее всего, причинен вашими мародерами. — Она вытирает что‑то с зубцов вилки, потом облизывает пальцы. — И мы заставили их довольно дорого заплатить за это… презренное осквернение. — Она улыбается мне.
Я смотрю на тебя, милая моя, но глаза твои теперь отвращены, взгляд устремлен в пол.
— А мы? — спрашиваю я. — Как вы намерены обращаться с нами?
— С вами — и с вашей женой? — она смотрит пристально. Надеюсь, внешне я никак не реагирую. Ты же глядишь в сторону, в окно. — О, уважительно, — кивает лейтенант, лицо серьезно, — Да что там — с почтением.
— Но не настолько, чтобы почтить наше желание уехать.
— Именно! — говорит она. — Вы — мой местный старожил, Авель. Вы знаете, куда и как тут можно пройти. — Она поднимает руку, описывает ею круг — И у меня всегда был пунктик насчет замков; можете устроить мне экскурсию, если захотите. Ну то есть — будем честны, — если я захочу. А я захочу. Ничего, Авель, правда? Ну, разумеется. Уверена, это и вам будет в радость. Уверена, вы можете рассказать про замок кучу интересных историй; обворожительные предки, знаменитые гости, увлекательные случаи, экзотические фамильные реликвии из далеких земель… Ха! Может, тут и призрак есть! — Она наклоняется вперед, дирижируя вилкой. — Ну, Авель? Есть тут призрак?
Я откидываюсь на спинку стула.
— Пока нет. Она смеется.
— Ну вот. Ваши подлинные сокровища не интересовали мародеров; сам замок, его история, библиотека, гобелены, древние сундуки, старые наряды, статуи, огромные мрачные картины… все цело — по большей части. Может, пока мы здесь, вы просветите моих людей; привьете им вкус к культуре. Вот я сижу здесь, беседую с вами — и чувствую, как обостряется мой эстетический вкус — Она со звоном кидает вилку на поднос. — В этом все дело, видите ли; у людей вроде меня не много шансов поговорить с людьми вроде вас, оказаться в месте вроде этого.
Я неторопливо киваю.
— Да, и вы знаете, кто я, кто мы; в библиотеке стоят книги, где перечислены поколения нашей семьи, на каждой стене — портреты едва ли не всех наших предков. Но мы вас не знаем. Позволите осведомиться? — Я смотрю на тебя; твой взгляд вновь устремлен на лейтенанта. — Имени достаточно.
Она откидывается назад, скрипя стулом, разводит плечи, дугой выгибая спину, и почти подавляет зевок.
— Конечно, — говорит она, сцепив руки и потягиваясь. — Только когда сам попадаешь на передовую солдатом, понимаешь, насколько там — в пехоте, у рядовых — прививаются клички. Цивильные имена отбрасываются вместе с цивилизованными «я»; эти ребята после учебки — уже другие люди. Может, шаманство какое‑то, вроде амулетов. — Она усмехается. — Ну, знаете; на пулях с именами гравируется солдатское прозвище — не настоящее имя, а то, которым вас зовут однополчане. — Она фыркает. — А знаете, я забыла настоящие имена абсолютно всех в отряде. С некоторыми я уже года два, а это ведь очень долго — в таких‑то условиях? — Она кивает. — А имена… Ну, есть мистер Рез…
— Он жив? — уточняю я.
Она смотрит странно, потом продолжает:
— Он вроде как мой заместитель; в старом своем отряде был сержантом. Еще Тамбур, Умеретьбы, Жертва, Карма, Узковатый, Коленка, Разговорчики, Призрак — о!.. —Она внезапно улыбается. — Смотрите‑ка, призрак у нас уже есть! — Она наклоняется вперед, стряхивая имена, палец за пальцем, — …Призрак, Амур, Буфер, Десант, Хрюк, Табачок, Мак, Одноколейка, Дубль, Психопат… и… и все, — произносит она, откидываясь назад, и закрывается, скрещивая руки и ноги. — Еще был Полукаста, но он теперь мертв.
— Тот вчерашний юноша?
— Да, — быстро отвечает она. На секунду замолкает. — Знаете, что странно? — Она смотрит на меня. Я наблюдаю. — Я вспомнила имя Полукасты, старое, гражданское имя, когда его поцеловала. — Еще секунда молчания. — Его звали… Ну, теперь уже не важно.
— А потом вы его убили.
Она долго смотрит на меня. Я многих заставлял отводить взгляд, но эти холодные серые кругляши почти берут верх. Наконец она спрашивает:
— Вы верите в Бога, Авель?
— Нет.
Она выдает, должно быть, самую малокалиберную свою улыбку.
— Тогда просто пожелайте себе, чтобы вам не пришлось подыхать от ранения в живот, а у тех, кто вокруг, — ничего удачнее лейкопластыря и болеутолителей, которыми вы обычно глушите легкое похмелье. И никто не готов прекратить вашу агонию.
— У вас нет врача?
— Был. Две недели назад попал под минометный обстрел. Звали Ветер, — снова зевает она. — Ветер, — повторяет она и закидывает руки за голову, точно сдаваясь (кричащий китель раскрывается, и под гимнастеркой на мгновение выпирают груди, подозреваю, довольно твердые, как и вся она). — И не потому, что ветеран. Но берешь что дают, понимаете?
— И наконец, как нам называть вас? — Я надеюсь вытряхнуть ее из этой чудовищной сентиментальности.
— Вы правда хотите знать?
Я киваю.
— Кома, — произносит она как бы застенчиво. Вновь пожимает плечами, — Со временем становишься своей функцией, Авель. Я у них командир, и зовут меня Кома. Я стала Комой. Я на это откликаюсь.
— Кома — как у кометы? Она улыбается:
— Вряд ли.
— А раньше?
— Раньше?
— Как вас звали раньше? Она качает головой, фыркает:
— Тише.
— Тише?
— Да. Я все время говорила: «Ну же, тише» — очень часто. Сократили. — Разглядывает ногти. — Буду благодарна, если вы не станете меня так звать.
— И в самом деле, соответствия напрашиваются… одноименные.
Секунду она внимательно щурится на меня, потом отвечает:
— Точно так. — Зевает и встает. — А теперь я иду спать, — объявляет она, потягиваясь. Наклоняется за сапогами. — Я думала, может, нам — нам троим — прогуляться попозже на холмы, — говорит она. — Может, поохотимся — ближе к вечеру. — На ходу легонько похлопывает меня по плечу. — А пока чувствуйте себя как дома.

Глава 4

К моему огорчению, лейтенант меня впечатлила — пусть и слегка. Есть в ней своего рода неграненая грация, а некрасивость ее, думаю я (как и она, и вполне осознанно), ни при чем. Не люблю людей, выставляющих мне напоказ то, что сами они считают в себе невыразительным.
Ты встаешь, обходишь стол, по дороге расправляя флаг, останавливаешься у меня за спиной. Твои руки ложатся мне на плечи, нежно нажимают, растирают, массируют. Некоторое время ты трудишься над усталыми мускулами; тело мое чуть сотрясается, голова медленно покачивается взад‑вперед. Кажется, наконец придет сон; глаза мои полузакрыты, дремотный взгляд прикован к нашему флагу на столе. На флаге засохшая грязь — равнинный сувенир с сапог лейтенанта. Без сомнения, эта грязь уже заляпала все наши комнаты, коридоры и ковры. Из‑под расплывчатых ресниц взор останавливается на этой спекшейся слякоти, покрывшей наш герб, и я вспоминаю наше второе свидание.
Однажды я бросил тебя на этот же флаг — на другом столе и не в этой комнате. Выше — на древнем чердаке, пыльном и теплом, впитавшем солнечный свет. Под черепицей, что служила опорой нашему блаженству накануне ночью; мы прокрались туда, пока остальные гости приходили в себя после ночных восторгов, обедали на лужайках и вымачивали в ваннах свои похмелья. Я хотел тебя немедленно — желание вспыхнуло и угасло, на остаток той ночи придавленное сперва твоим чересчур пристойным опасением, что наше отсутствие заметят, затем расселением гостей по комнатам — стало ясно, что придется спать в одной комнате с другими родственниками, — но ты сначала возражала, словно запоздало вспомнив о стыдливости.
И вот мы, точно дети, которыми больше не были, исследовали старые шкатулки, чемоданы и сундуки — наша отговорка обернулась правдой. Мы находили старую одежду, поеденную молью ткань, старинные мундиры, ржавые ружья, пустые шкатулки, целые ящики увесистых толстых патефонных пластинок, забытые урны, вазы и блюда, тысячи других отвергнутых осколков нашей истории, недавних и древних, что возникли здесь невесомыми наносами поверх водоворотов текучей жизни замка, осели на запыленной бесполезной вершине пыльными воспоминаниями в стариковской голове.
Мы примеряли тряпье; я размахивал потемневшим от времени мечом. Выпавший из чемодана флаг стал ковром для наших туфель и отброшенной одежды, а затем — когда я осмелел, стащил с себя еще что‑то, позволил ладоням и пальцам помедлить, помогая тебе с придуманным нарядом, поцеловал, — затем он стал нам постелью.
В сухой невозмутимости темного, всеми покинутого чердака наша страсть овладела флагом, она трясла его, мяла и морщила медлительной бурей, пока я не увлажнил его редким дождем — ценнее того, что способны дать воздух и грозовые тучи.
Я вспомнил лунные жемчужины прошлой ночи — они словно вернулись, упокоившись на флаге, memento vivae *,  дрожащие поверх вышитого смятого щита с мечами и вставшим на дыбы мифическим зверем.
* Помни о жизни (лат.). 
В конечном итоге ты осушила меня; наслаждение наше обернулось болью, и я увидел, что ты молча терзаешься, моля — тихо, сипло, прерывисто — лишь об удовлетворении. В конце концов мы уснули под защитой друг друга на щите нашего рода.
Ты приняла сон как наслаждение — полуоткрыв один глаз, спала на вышитом бледном единороге. Мы проспали час, оделись и — к счастью, незамеченными — поодиночке поспешили вниз; ты купаться, а я на прогулку по холмам — мы оба притворялись, что и то и другое началось давным‑давно.
Ты все массируешь мне плечи, гладишь шею, жмешь на загривок. Я не отрываю взгляда от грязи с сапог лейтенанта. В юности, еще ребенком, — ты тогда была далеко, тебя не пускала ко мне семейная ссора, которую наш союз должен был как‑то упростить, — помню, в ранние годы я больше всего на свете ненавидел пыль, грязь и сажу. Коснувшись чего‑то нечистого на вид, я тотчас мыл руки, бросал даже игры и спорт, чтобы под ближайшим краном смыть всего лишь честную почву, точно меня ужасала возможность заражения земным.
Разумеется, я виню в этом свою мать, городскую по сути женщину; чрезмерная привередливость, которую она поощряла, в молодые годы сослужила мне плохую службу, навлекла на мою голову поток оскорблений от друзей, приятелей и родственников — поток грязнее всего, что я мог подхватить от дерева, земли или парка.
То был ужас пред обыденностью; Мать считала его врожденным, генетическим — в нашем кругу и особенно в нашем роду, не только реакцией на ее жесткие требования; чем‑то требующим упрочения, вскармливания, улучшения и воспитания, вроде старательно выведенного цветка или взращенной и ухоженной лошади.
Моя фанатическая чистоплотность была символом преклонения перед Матерью и признанием, самим выражением нашего превосходства над теми, кто ниже нас. То была вера, которую Мать, к вящему своему ужасу, не могла проповедовать остальным в нашем кругу. Я знал о подобных нам — наделенных такими же связями, из столь же древних родов, с такими же роскошными владениями, — кто, с точки зрения Матери, полностью унизил род, живя бедно — во всяком случае, неряшливо, — точно босоногие крестьяне: земляной пол и единственная смена белья. Я знал людей, распоряжавшихся половиной графства и собиравших под ногтями больше грязи, чем моя мать считала пристойным держать в цветочном горшке на окне; их дыхание и все они целиком пахли так, что ты узнавал об их визите и через полдня после их ухода; кроме совершенно особых случаев, одежда их была так несвежа, потрепана и дырява, что новых слуг приходилось тщательно обучать, дабы те, натыкаясь на сии лохмотья в редких случаях, когда те отделялись от хозяина, не брали их двумя пальцами и на вытянутой руке не тащили к ближайшему костру или мусорному баку.
Такая неряшливость вызывала у Матери отвращение; разумеется, легко жить как хочется, когда тебя некому учить, а доход твой не зависит от санитарных норм, но в этом‑то все и дело; у бедных есть оправдание нечистоплотности, у состоятельных людей — ни малейшего, и изображать довольство жизнью в условиях, способных подкосить и свинью, означало оскорблять таких, как моя мать, преданных истинной вере в безукоризненную гигиену, но равно и тех, кто менее состоятелен.
Подобные думы идеально сочетались с мыслями о Матери; они сами были ее образом, и я следовал им последовательно, пока однажды ранней весной, когда мне было девять лет, не отправился на прогулку в лес к северу от замка. Я поругался с учителем и Матерью и после уроков рванул из дома, не заметив, что на западе собирается дождь. Ветер под голыми еще деревьями застал меня врасплох, верхушки шумно загомонили, и лишь тогда я повернул к замку, кутаясь в тоненькое пальто, пытаясь нащупать в карманах забытые дома перчатки.
Тут налетел дождь, холодной канонадой посыпался сквозь почти нагие ветки широколистных деревьев, бурую скуку коры которых едва начали пробивать первые намеки на яркие почки. Я проклинал и Мать, и учителя. Я клял себя за то, что не обратил внимания на погоду и не подумал взять шапку и перчатки. Я пробирался по лесу, и пальто (лучшее, что у меня было, еще одна глупость злобной спешки) цеплялось за сучья. Начищенные до блеска башмаки уже исцарапались и заляпались грязью. Я проклинал цепкие деревья, весь этот вонючий лес, холмы, формой напоминающие кучи навоза, темную плюющуюся погоду (правда, надо заметить, словами, которые лишь слегка покоробили бы Мать, — ибо я, как и она, считал, что рот мой, как и тщательно отмытая кожа, пачкаться не должен).
Дорога пошла под уклон, мимо высоких шатающихся стволов; она петляла и свивалась — пологий, легкий путь к замку, только долгий. Ливень, теперь буйный, впивался в щеки, клеил волосы к голове, уже пробрался за шиворот и полз по коже с ледяной фамильярностью холодной сороконожки. Я орал на вздорные горы, безмозглую промозглость и свое проклятое невезенье. Я остановился у тропинки, глянул вниз и, решив срезать, направился прямо по склону.
Я дважды съехал по грязевому тесту и гниющим листьям; чтобы не падать дальше, приходилось хвататься за влажную вязкую землю. Пальцы, чавкая, чертили борозды в холодной дряни и тухлом перегное последнего листопада, студеном и буром; я как мог вытирал руки о траву, оставляя пятна грязи. Мое драгоценное пальто отяжелело от дождя, все потемнело от нескончаемого душа, изящно скроенная элегантность обвисла и обмякла в дождевой пене, быть может погубленная навсегда.
В конце избранного мною пути, чтобы вернуться на тропинку, следовало преодолеть крутой склон и глубокую канаву; проморгавшись в струящейся по лицу воде, глянув туда и сюда, я попытался вычислить дорогу попроще, но насыпь и канава тянулись вплотную друг к другу, и простого пути не было. Я решил прыгать, но едва отступил, чтобы взять разбег, насыпь подо мной осела, и я, кувыркаясь и слабея, скатился по склизкому склону. Я налетел на древесные корни и кувырнулся вперед, приземлившись на спину на дальнем откосе канавы, задохнувшись, головой хлопнувшись о камень, и тут — еле дыша, потрясенный, беспомощно потерявшийся, — не удержался и скатился дальше, в темные нечистые глубины.
Я лежал, руками вцепившись в мерзость по краям канавы, лицом в вонючую жижу. Я выдернул голову из пресыщающей хватки земной тверди, изрыгая дрянь из носа и рта, давясь, сплевывая и отфыркиваясь, избавляясь от плотной ледяной слизи. Я пытался дышать, сглатывал, плюясь и откашливаясь, заставлял легкие работать, но грудную клетку затопил издевательский кошмарный вакуум.
Я перекатился по земле, хрипя, пытаясь вдохнуть, в панике думая, что могу умереть, задыхаясь посреди равнодушных лесных экскрементов; быть может, я что‑нибудь себе сломал; быть может, чудовищная сосущая неспособность вдохнуть — начало ужасного ползучего паралича.
Сверху лил дождь. Он немного очистил мне лицо, но шея и спина утопали в грязи, а в башмаках хлюпала холодная вонючая вода. Я по‑прежнему задыхался. Над деревьями в вышине мне чудились странные огни, вся картина тухла, а воздух ревел непристойной колыбельной, предвестием гибели.
Я заставил себя сесть, встать на колени, потом на четвереньки, чтобы откашляться и сплюнуть снова, и наконец глоток слюной напоенного воздуха просвистел по горлу в легкие. Я снова начал кашлять и плеваться и взглянул вниз на бурый клей из мульчи и земли, куда погрузились мои руки; темный прилив поднялся и покрыл их целиком — виднелись одни запястья, бледные на фоне илистого водоворота, а под ряской ладони месили податливую, мягкую, тепловатую слякоть, которая внезапно стала будто плоть.
Я закашлялся снова, чихнул, посмотрел, как изо рта и носа потянулась длинная клейкая петля, связавшая меня с грязью; затем смахнул ее слякотной рукой.
Наконец стало легче дышать; уверившись, что прямо сейчас не умру и серьезно не покалечен, я огляделся. Я смотрел на хлещущие дождевые струи, на блестящий распухший изгиб откоса канавы, обрамленный промокшей насквозь полосой тяжелой поникшей травы, на темно вздымающиеся деревья, что высокомерно возвышались надо мною, на тонкие прозрачные дождевые вуали — они по‑прежнему струились и рушились сквозь мокрый лес, — на шелковистые ручейки, бегущие по мерцающим рукообразным корням, выглянувшим из землистого берега, и по тропинке — грубым холодным потом земли.
Отчего‑то я начал смеяться. И снова закашлялся, но все‑таки я смеялся, рыдал, тряс головой, а потом шлепнулся вперед в серовато‑бурую тину, отдался ей, притворяясь, будто плыву в ее клейких объятиях, подгребал ее под себя, стискивал пальцами, втягивал в рот, размазывал по лицу, пил. Я начал сдирать с себя промокшую одежду, влажно извиваться, выбираясь из нее, отбросил ее прочь, полураздраженный, полувозбужденный ее надоедливым, цепким сопротивлением, и наконец остался голым в холодной грязи — я катался в ней, точно пес в навозе, озябший, окоченелый, но смеясь и рыча, втирая эту слизь в тело, возбужденный ее вязкой лаской; холод и влага проигрывали бой моему разгорающемуся жару, и вот уже я стоял на коленях в канаве, полосатый от грязи, и — впервые в жизни — мастурбировал.
Выплеска не случилось, нечистоты остались чисты, и я не воссоединился истинно с землей, но после сухого и яростного оргазма, с теплым сиянием между бедер, все отдающимся во мне, я оделся, дрожа и проклиная крупчатую гладкость влажно сопротивлявшейся одежды. Ругался я теперь более цветисто; словами, что подслушал несколько месяцев назад у садовников, и эти саженцы лишь сейчас укоренились в моей душе и выкинули бутоны на совершенно нечистых теперь губах.
Когда я вернулся в замок, дождь почти рассеялся; я поддался ухаживаниям слуг, добродушным воплям и деловитому сочувствию Матери, с радостью окунулся в теплую ванну с паром, нырнул в пушистые полотенца, в облака пахучего талька и сладкий аромат одеколона, позволил одеть себя в хрустящую чистую ткань; но теперь я носил в себе нечто иное, нечто чуждое, точно вода с песком, проглоченная в канаве, медленно текла по организму, отчасти становясь частью меня.
Жижа, грязь, слизь, почва, сама земля и вся ее склизкая копрологическая неуклюжесть оказались источником наслаждения. В освобождении таился экстаз, в сдержанности — награда превыше самой радости воздержания. Оставаться отстраненным, незапятнанным, держаться на расстоянии от нечестивого мергеля жизни — после этого финальное объятие, приятие и обладание им, этим главным сокровищем, становились сладчайшим, даже блаженно острым наслаждением.
Думаю, с того дня Мать стала смотреть на меня иначе. Я знаю, что ощущал себя иным — не тем мальчиком, что отправился на прогулку. Я старался быть вежливым и учтивым, как того хотела Мать; в ее обществе или в обществе ее знакомых, на чьи доносы —  жалобы или похвалы — она полагалась, я надевал личину, однако в душе стал новым, развитым существом, обретшим некую мудрость, — и больше Матери не принадлежал. Ни советом, ни порицанием, ни правилами, ни даже любовью не могла она одарить меня в будущем — я оценивал их, сравнивая с тем вкусом к низменной капитуляции и бесстыдному обладанию, что обнаружил в своей душе, в насыщающей силе того ливня, спуска и падения.

Глава 5

Днем мы отправляемся на охоту. Люди лейтенанта по большей части нянчат свои раны или спят; некоторые рыщут по округе. Слуги принимаются чистить замок, протирают пыль под редкими дырами от пуль, прибирают за солдатами, расставляют, моют и сушат. Их вниманием обойдена лишь троица покачивающихся мародеров; лейтенант хочет, чтобы они остались висеть — предупреждением и напоминанием. Тем временем лагерь перемещенных на лужайках снова заполнился народом: жители сгоревших ферм и деревень находят укрытие среди наших застекленных веранд и беседок, ставят палатки на лужайке для крокета и берут воду из декоративных прудов; форель наша разделяет судьбу павлинов. Среди палаток и временных убежищ разводят еще костры, и вот посреди благородных владений у нас появляется barrio *, favela **,  собственное предместье. Лагерь солдаты уже обыскивали; сказали, что ищут оружие, но нашли только непростительный, с их точки зрения, избыток пищи и несколько бутылок — нельзя допустить, чтобы они излились не в те глотки.
* Пригород (исп.). 
** Бразильский трущобный пригород (порт.). 
Днем почти тепло; мы бредем к холмам под тихими медлительными облаками. Лейтенант отправила меня вперед, вы с ней идете позади. Замыкают двое солдат — несут свои винтовки и тяжелую парусиновую сумку с дробовиками.
Лейтенант оживленно болтает: она знает все виды деревьев, кустов и птиц, болтает об охоте, точно большой эксперт, воображает вслух, как мы с тобой жили здесь в более мирные времена. Ты слушаешь; я не оборачиваюсь, но, кажется, слышу, как ты киваешь. Тропинка круто взбирается вверх; она ведет под деревья, потом через гребень холма, а затем вьется в основном вдоль ручья, питающего земли и ров замка, снова и снова пересекает ручей деревянными мостиками по крутым оврагам и темным разломам рухнувших скал, где вода с ревом, светясь, мчится внизу, а небо раскинулось в вышине ослепительным зеркалом с трещинами и изгибами нагих древесных рук. Под ногами тина и гниющие листья — неустойчивая опора, и несколько раз я слышу, как ты оступаешься, но лейтенант ловит тебя, подхватывает, поддерживает и все время смеется и шутит.
Мы поднимаемся выше, и я выхожу из наших лесов в соседские; если уж фарса не избежать, пусть хоть не на нашей земле.
Вручение нам ружей лейтенант превращает в спектакль; одно вкладывает тебе в руки, другое вручает мне. Разломив ствол, обнаруживаю, что ружье еще не заряжено. Двое солдат, несущих оружие, стоят в стороне с винтовками на изготовку — снятыми с предохранителя, отмечаю я. Свою винтовку лейтенант будет перезаряжать сама — она была разочарована, узнав, что помповых ружей у нас нет, — но мы в особом положении: мы охотимся парами, и перезаряжать нам ружья будут солдаты.
На поросшей вереском вершине лейтенант замирает изваянием, подняв полевой бинокль, рассматривает равнины, реку, дорогу и далекий замок, выглядывает добычу.
— Вот, — говорит она. Вручает тебе бинокль: — Видите замок? А флаг?
Твой взгляд скользит и упокаивается; ты медленно киваешь. На тебе охотничья куртка, темные кюлоты, удобная шляпка и сапоги; лейтенант щеголяет в камуфляже, но при этом — в шляпе ловчего. Я решил надеть костюм, более подходящий для неофициального дневного приема, чем для экскурсии и охоты в холмах, но такого штришка наша добрая лейтенант, похоже, не заметила. На этой высоте вся наша нелепость на виду; мы лезем из кожи вон, пытаясь найти и прикончить бессловесных зверушек, а повсюду — на равнине, в низких холмах, в далеких городах и деревушках, повсюду, где на карте отмечено местообитание человека, — свидетельства зверства и самодостаточных излишеств лоснящихся от крови мясников; более подходящая дичь, думается мне, — чтобы их преследовать, не нужны оправдания, не требуются искусственные окультуренные модели ярости.
— Ш‑ш! — говорит лейтенант, чуть склонив голову. Мы прислушиваемся и над ветреной круговертью, что секретничает с высокими древесными кронами, различаем нутряное урчание, почти подземные удары далекой артиллерии.
— Слышите? — спрашивает она.
Ты киваешь. Она тоже — задумалась. Неторопливое биение; хлопки громадных ладоней, полая земля и звучный воздух бьются друг о друга. Лейтенант забирает у тебя бинокль, и ее холодные серые глаза исследуют земли внизу, скользят по ним, скачут и перескакивают, безрезультатно ищут источник призрачной бомбардировки.
— За горами, за долами, — тихо говорит она. Наконец шум слабеет, уволакивается куда‑то по незримой плоскости ветра. Лейтенант пожимает плечами и возвращается к первоначальной своей пели, разглядывает опушку дремучего леса дальше по холму и зовет нас туда. Вскоре мы стоим под деревьями, под темно‑зеленой стеной, пересекающей опухоль холма.
Не верится мне, что здесь мы найдем добычу; ранее, когда лейтенант планировала эту эскападу, я был предельно уклончив. Невнятно рассуждал, что тут можно было подстрелить и где, замечал, что обращался к услугам верного егеря, давным‑давно умершего, он показывал мне, где стоять и куда целиться, — но при этом я допускал, что время года сейчас для ее задумки неподходящее. Может, она предпочтет оленя, кабана или овцу?
Тем не менее возле складки холмов, где лес изгибается тупым клином, мы набредаем на пруд и целую стаю маленьких птиц на водопое — каких‑то зябликов, что ли. Лейтенант делает нам знак приготовиться, удостоверяется, что ее люди следят за нами, а не за птицей, затем выпускает первые пули — птицы еще слишком далеко и на земле. Они взлетают, кружатся — сначала рассеиваются, потом сбиваются в стаю и мчатся в небо. Лейтенант вопит, перепрыгивает изгородь, на бегу перезаряжает. Мы с тобой переглядываемся. Наши конвоиры тоже — они не понимают, что делать. Птицы в вышине носятся кругами, и лейтенант, теперь прямо под ними, стреляет снова. Ты поднимаешь ружье и жмешь на курок. Я не стреляю. Пара перьевых взрывов и две витками падающие тушки знаменуют некий успех.
— Пошли! — кричит лейтенант и машет рукой, точно мельница. Ее загонщики приближаются; один тычет мне в спину ружьем. Мы идем дальше, а стая опускается на склон вдалеке; лейтенант стреляет снова, и еще одно крошечное содрогающееся тельце падает на клочковатую траву. Низкие басы далекого грома орудий возобновляются; лейтенант видит каких‑то белок, удирающих на дерево неподалеку; кровожадно атакует эти малюсенькие мишени; их комические скачки прерываются крошечными взрывами веток, листьев, хвои, меха и крови. Мы догоняем лейтенанта на опушке смешанного леса: она продирается сквозь колючие кусты, снова перезаряжая ружье; раскраснелась, часто дышит.
— Разговорчики, собери птиц, ладно? — Солдат тащится за трофеями лейтенанта. — Как вы?.. — начинает она, внезапно замолкает, подняв руку. — Разговорчики, пригнись! — шипит она. Солдат, собирающий мертвых птиц, падает, послушный, как настоящая охотничья собака. В небе кружит другая стая, дугой идет из горной расщелины вниз вдоль склона; птицы описывают круги и ныряют над прудом — единая масса черно‑коричневых шумливых точек пчелиным роем в невидимой сумке, огромной и гибкой, мчится над деревьями, к пруду, поднимается, затем спускается, растягивается и меняет форму, распадается, снова распадается и наконец финальным броском усаживается. Лейтенант смотрит на нас, кивает и стреляет.
Первый выстрел взрывается в воде тысячей крошечных всплесков посреди паники и отчаянного трепета стаи.
Лейтенант смотрит на меня, чуть хмурится, затем улыбается.
— Не в форме, Авель, а? — кричит она. Переламывает ружье — выскакивают дымящиеся гильзы. — Но как занятно! — добавляет она и смеется. Я жду, пока птицы поднимутся в воздух, потом стреляю в молоко, слишком низко. Ты подбиваешь еще парочку. У лейтенанта — она все еще смеется — до окончательного побега стаи есть время перезарядить; ее мишени вспархивают над нами, над деревьями, и от ее выстрелов шуршат ветки и градом сыплются листья. В их облаке падают и умирающие птицы; мелочная мусорная смерть посреди — хотя, полагаю, лейтенанту не слышно — эха и отголосков эха конфликта покрупнее в нижнем мире.
Возбужденное ожидание, прятки на опушке, потом снова появляются птицы. Я уже спрашиваю себя: может, это одна и та же кучка идиотов — слишком короткая память, недавние потери забыты, — но нынешняя стая больше предыдущих. Думаю, лейтенант наткнулась на пути миграции этого вида — летят по высокогорным долинам к югу, зимовать.
Лейтенант встает, стреляет, проходит дальше, стреляет снова, вырывая птиц из воздушного потока; прежде чем стая рассеивается, ты успеваешь подстрелить одну. У меня в руках по‑прежнему надломленное ружье; никто, похоже, не замечает.
Солдаты лейтенанта собирают трупики и набивают ими мешки для дроби. Ты извиняешься и направляешься в темноту леса. Лейтенант, задыхаясь от восторга, улыбается тебе вслед, потом оборачивается ко мне.
— Присоединяйтесь, Авель, — говорит она, туго улыбаясь, глядя на мое ружье. — Не стоит быть мертвым грузом на таких прогулках, нет?
— У вас так прекрасно получается, — неискренне отвечаю я. — Я чувствую себя не на высоте.
Она чуть кривит губы.
— Разумеется. Но это неприлично, разве нет? Следует попытаться.
— Правда?
Она снова глядит тебе вслед.
— Морган старается; и получает удовольствие, насколько я вижу, — Она хмурится.
— Она вообще покладиста.
— Хм‑м, — кивает лейтенант, по‑прежнему глядя тебе вслед. — Она очень молчалива, да?
— Это она просто думает вслух, — любезно улыбаюсь я.
Лейтенант захвачена врасплох, я вижу. Потом выдавливает смешок.
— Бог ты мой, сэр, — тихо говорит она, — а вы суровы.
Я смотрю в океанически‑сумеречные глубины меж высоких стволов, где исчезла ты.
— Есть люди, которым некая суровость нравится, — отвечаю я.
Она задумывается, потом глубоко вздыхает.
— Правда? Вкус к суровости? — Поднимает глаза к небу, оглядывается. —Тогда, должно быть, сейчас повсюду масса довольных.
Она переламывает ружье, вытряхивает гильзы, осторожно вкладывает новую пару.
— Итак, — произносит она, одной рукой с треском закрывая ружье. Я вздрагиваю. — Вы женаты? Она ваша жена?
— Не в обычном смысле.
Все еще держа ружье одной рукой, она разглядывает в дула землю.
— Но по сути?
— Вполне. На самом деле отношения ближе многих.
Полагаю, лейтенант хотела бы еще что‑то спросить, но тут появляешься ты — застенчивая улыбка, взгляд потуплен — и снова берешься за ружье. В вышине, ни о чем не подозревая, кружит новая стая — поменьше.
Мы стреляем еще. Я снова целюсь мимо, у тебя получается неплохо, но хорошим стрелком ты никогда не была; у лейтенанта же, видимо, обнаруживается дар — берега пруда сплошь покрываются мертвыми и умирающими птахами.
— Вы, я вижу, неважный стрелок, Авель, — замечает она, глядя строго; солдаты собирают ее добычу, — Мне казалось, у вас должно получаться лучше. — Она машет ружьем. — Это что — для гостей ружья? Вы совсем не охотитесь?
— Я привык к мишеням побольше, — отвечаю я довольно правдиво.
— Вот и Амур тоже, — она ухмыляется одному из солдат. — Дайте ему стрельнуть.
Приходится уступить ружье. Солдату — одеревенелому неловкому юноше с лицом лет на десять старше тела — требуются пояснения, однако он быстро приспосабливается. Его товарищ продолжает перезаряжать тебе. Мне в руки впихивают мешочек для дроби, набитый пернатыми трупиками, — я разжалован в сборщики добычи.
— Отлично, Амур! — говорит лейтенант подопечному в паузе между стаями. — У Амура прекрасно получается, правда, Морган? — Tы изображаешь слабую улыбку, которую можно принять за согласие. —Для раненого весьма неплохо. Покажи ей шрамы, Амур.
Юноша мнется, оголяя плечо — к счастью, не то, в которое упирается приклад, — и демонстрирует тебе неопрятные бинты.
— И остальные; не стесняйся, — ворчит лейтенант полунасмешливо, хлопая товарища по заду.
Юноше приходится расстегнуть и спустить до колен штаны — лицо его вспыхивает. Еще один толстый бинт стягивает верхнюю часть бедра (я и не заметил, что он хромает, хотя теперь понимаю, что он действительно хромал). Его трусы — грязнее бинтов, а лицо теперь — еще темнее. Мне становится жалко парня.
— Близко попало, да, Амур? — подмигивает лейтенант. Юноша нервически смеется и быстро застегивается. Ты отвернулась, — Амур едва спасся, — рассказывает тебе лейтенант, оглядывая небо в поисках следующих жертв. — Шрапнель, да, Амур? — Солдатик хрюкает, по‑прежнему смущенный. — Снаряд, — поясняет лейтенант. — Может, одно из тех, например, орудий, которые сейчас слышно, — добавляет она, сузив глаза, принюхиваясь к ветру. Солдаты, судя по всему, озадачены, ты не реагируешь. Я прислушиваюсь и действительно различаю его вновь — отдаленное, почти инфразвуковое громыханье далекой артиллерии.
— Ага… — выдыхает лейтенант: новая птичья клякса мчится с верхних склонов и кружит над прудом.
Несколько птах, только раненные, трепещут, припадая на одно крыло, путаясь в крошечных вихрях сбитых взорванных листьев, приземляются у твоих ног, ударяются о землю, пищат, бьют крылышками, исключительно из эксцентричного страха за себя, лишь затем, чтобы на них наступили.
В молодости ты могла заплакать, услышав, как крошатся их малюсенькие черепа. Но ты научилась отводить взгляд, осматривать ружье, разламывать его и перезаряжать — витки отработанного дыма серо вьются над подобранными наверх волосами.
Ах, разве не желал я тебя в тот момент; я хотел тебя в эту ночь — немытой, полураздетой, в путанице одежды, ковров, башмаков и ремней, встревоженной возле страстного костра, — и чтобы аромат пороха черно лежал на распущенных волосах и коже. Этому не сбыться. До конца охоты наградив меня ролью собаки, наполняющей мешки трофеями, по возвращении в замок лейтенант отправляет меня в постель рано, точно капризного ребенка.
Полагаю, за мой проступок. Между охотничьей собакой и ребенком я на некоторое время становлюсь вьючным животным, которому на обратном пути по той же крутой тропинке приказано тащить тяжелые, теплые мешки с мертвыми птицами и сломанное ружье.
У меня за спиной лейтенант продолжает болтать, угощает тебя собственной жизнью; очередное разоренное гнездо. Убогое начало во времена полегче нынешних, скромные победы в школе и в спорте, укрепившаяся самооценка, медленная и осознанная борьба за взлет над остальным стадом. Затем уроки в каком‑то колледже — с застенчивым намеком на разочарование в любви — и решение пойти в армию незадолго до текущих военных действий.
В общем, скучно; она из тех, кому подобные беды, по правде говоря, несут освобождение, чей характер складывается в театре величайшего разрушения; созидательный водоворотик против стрелки этих яростно едких времен. Наш лейтенант — душа, отпущенная на волю перекройкой, что прячется в тотальном беспорядке, от конфликта пока выигрывала. То, что морально разрушает нас, ее оживляет, а в замке мы встречаемся отражениями в зеркалах и, быть может, проходим мимо.
Я не отказался бы от продолжения истории нашей тюремщицы, но в предвкушении роняю ценный груз. На первом мостике через реку я поскальзываюсь и вцепляюсь во влажные склизкие перила; громоздкие мешки падают вместе с ружьем, и вся добыча лейтенанта летит с высоты в стремнину. Ружье исчезает покорно, его всплеск теряется в бесконечном пенистом потоке крутых порогов. Мешки падают медленнее, бьются о вихрящуюся водяную поверхность и выпускают мертвецов. Птицы выплывают, пена полна перьев, свинца и плоти, и мокрые птахи — от воды совсем худенькие — плывут, кружатся, теряют оперение и мчатся в легкомысленном течении.
Я медленно поднимаюсь, вытираю с ладоней зеленую слизь. Лейтенант приближается, смотрит мрачно. Заглядывает через перила в шумный клубящийся водоворот, где несутся ее трофеи.
— Какая неосторожность, Авель, — цедит она сквозь серо‑розовую рану губ и словно не желающие расцепляться зубы.
— Видимо, выбрал не ту обувь, — извиняюсь я. Она смотрит на мои бурые башмаки; вообще‑то достаточно безыскусные, но с неподходящими для такой почвы подошвами.
— Видимо, — говорит она. Мне кажется, именно в эту секунду я ее пугаюсь. Мне чудится, что она способна продырявить меня из ружья, пустить мне в голову пулю из пистолета или просто приказать своим людям перекинуть меня через деревянный парапет. Однако она бросает последний взгляд туда, где в ухабистой гонке исчезли птицы, и, потеряв их из виду в этой круговерти, приказывает солдатам нагрузить меня остальными ружьями.
— Честное слово, Авель, я бы на вашем месте их не роняла, — говорит она. — Правда. — Она отворачивается. — Хорошенько следите за нашим другом, — говорит она солдату, что стоит у меня за спиной, — Мы же не хотим, чтобы он снова поскользнулся. Это уже было бы слишком. Правда, леди? — прибавляет она, проходя мимо тебя. Мы бредем дальше, уходя от водяного рева, что хоронится в речном ущелье.

Я посажен в заброшенную комнату, илистую заводь на верхнем этаже восточной башни. Загроможденная, заваленная накипью нашей жизни, как и приснопамятный чердак. Небольшие окна по большей части разбиты, подоконники закапаны птичьим пометом. Сквозь треснувшие стекла сочится дождь; я затыкаю дыры какими‑то старыми шторами. В холодном камине развожу судорожный огонь: поджигаю подшивки старых пожелтевших журналов. В иных идет речь об охоте и других сельских забавах; это кажется уместным.
Тема получает развитие. Не могу поверить, что наша добрая лейтенант в один обход запомнила каждую комнату замка; полагаю, просто повезло, что она заперла меня сюда, с подшивками древних журналов и трофеями давних охот в стеклянных витринах. Звери, птицы и рыбы пялятся неуклюжими портретами предков: остекленелый взор, окоченелые позы. Витрины заперты; я не нахожу ключей, поэтому открываю саркофаги, расковыряв дерево и разбив стекло.
Разглядывая птичье чучело, выпотрошенную рыбину, стеклоглазую лисицу и зайца, я постукиваю по твердым мертвым зрачкам, нюхаю безукоризненные перья, глажу странно сухую кожу. Оперение и чешуя остаются на пальцах. Я подношу их к свече, высматриваю их внутреннюю связь, медлительное течение моря в воздух, чешуи в перья, плавников в крылья, хвоста в хвост, переливов в переливы, что высвечивается в этих обломках: леденящая переменчивая непрерывность эволюции. Размах так мал, но все же слишком велик и оттого неразличим.
Я распахиваю узкое окно надо рвом и отпускаю птиц; они падают. Бросаю рыб в воду; плывут. Вот, полагаю, еще стихия — проворство живых существ, ни на что не похожее; огонь, воздух, земля и вода друг другу ближе, чем ему.
И вот птица и рыба, стихийно различные, более схожи друг с другом, нежели с нами. (Я расправляю отшпиленные крылья — они скрипят над килем. Гибкое тельце форели, одинокий жидкий мускул в радужной ткани, — негнущееся, словно кость.) Но в них — предельная красота, и я вспоминаю силуэт летучей мыши в луче прожектора — просвечивающий пергамент ее кожи, в рисунке полета различается каждая длинная косточка; существо миловидно, но контур удлиненной конечности, форма лапки, вытянутой, вывернутой, сросшейся с крылом — словно нелепое извращение, безумная гипербола формы, за которую природе должно быть неудобно. Повадка, изящество, присущее зверю благодаря этой преувеличенной трансформации унаследованных органов, от руки до крыла, — передается сама по себе, но чтобы слепить их столь бесповоротно, потребны время и ум.
Я отбрасываю бесполезные чучела, сжигаю их на бумажном ложе. Прежде чем отправиться в постель — на постамент из коробок, ковров и покрывал, — съедаю жареную паву с подноса, ощипанную, но одетую гарниром: лейтенант ее мне послала по твоему настоянию.

В ту ночь мне снились сны, и средь янтарных сколков взгляда твоего — озябший дух твой спрятался за треснувшие стекла — неспешно дрейфовали ярких судеб смутные виденья. Все было как всегда в конце — обычные детали крепостей ума: исшрамленный удар из мозговых извилин, с подушек рвется; желанье выражено, жаждет поражать. И все ж краями фолианта, что покороблен влагой иль огнем, за кромкой этих образов скрывалась моя полузатопленная мысль (а может, сон — прожорливое пламя, а разум — центр, что еще не догорел; так прозы меньше, и она врастает в случайную поэзию).
И я начертал тебя, моя милая; оставил метку, потекло перо, я осквернил тебя, бичуя больше, чем язык мой, что падал, дабы ставки поднялись. Изрезана, избита, связана, иль взята, брошена, желаешь нежеланного — и получаешь; жребий милее, думать о нем мне подходит скорее, чем взаправду хотеть того, что ты делаешь или нет.
Но порою отнюдь не будучи нежным, я тебя сделал необыкновенной, и то, что меж нами было, встречается в мире нечасто. Я наблюдал недалеких скотов в прислуге, поденщиках, механиках, клерках, наблюдал их постылое равноправие с нами, и эта уютная заурядность, эта бездумно чопорная нормальность казалась мне извращенно мерзкой.
Я решил — пускай хладнокровно, — что ради этой жизни, ради ускользающей мысли, обрывка цели в окружающем, чтобы вселенский хаос был ценен, чтобы вообще чего‑нибудь стоить, мне — нам — нужно избегать подобных земных стремлений и чем только можно выделяться в постановке привычного — одеждой, жилищем, речью или простыми привычками. И потому я унизил нас обоих, дабы отделить от униженных, как только позволяла фантазия, надеясь — ошибками этими — сделать нас безошибочными.
И ты, любовь моя низменная, никогда не винила меня. За восхитительную боль, за необходимую злобу; многое слетало с твоих губ, но ни слова отречения не выдохнуло горло.
О, ты всегда будто потеряна в глубинах некого невозмутимого суждения, вечно сосредоточена, вечно обернута покровами простого, но всепоглощающего занятия — бытия собою. Я видел, как выбор одежды на утро занимал тебя почти до обеда, смотрел, как тщательно ты подбираешь правильный аромат, и это занимает полдня или больше, — деликатное, вдумчивое смазывание, медленное втирание и рассудительное нюханье; наблюдал, как простенький сонет поглощает тебя на целый вечер — сплошь хмурые гримаски и печальные вздохи; глядел, как настойчиво и серьезно — олицетворением неподдельной искренности — ты чуть не полночи вчитываешься в каждое слово какой‑нибудь кошмарной скуки; знал, что во сне ты, могу поклясться, возбуждаешься, бываешь покрыта и вновь проваливаешься в глубокий сон, толком даже не проснувшись.
И все же, несмотря на все различия, полагаю, мы думаем одинаково.
Лишь мы сформированы, одни мы упорядочены, а другие рассредоточены, песчаной грудой навалены, беженцы — просто случайные вспышки, свист белый, бесцветный, пустая страница, заснеженный экран, бесконечный, вечно гниющий осадок благодати, к которой мы, по крайней мере, стремимся сознательно.
Хлопает, шлепает в вышине над задумчивой моей головой — я, кажется, слышу старину снежного барса, для нас хранившаяся храмина его приветствует ночь хлопком одной ладони, взмахом одной руки.

Глава 6

Настает ясное утро; заря с кровавыми перстами усердным сиянием размечает пылающие воздушные моря, и новое лживое начало склоняется над землей. Глаза мои открываются васильками — клейкими, затянутыми тиной собственной затхлой росы — и вбирают в себя этот свет.
Я встаю, тащусь к узкому окошку башни, где, стоя на коленях, стираю сон с глаз и, выглянув наружу, наблюдаю зарю.
Хвастливый кричащий солнечный свет заливает мышастую равнину, превращает ее в котел, где множатся пары, вздымаются и исчезают в ясности, растворяются в сточных водах небесного океана.
Я вбираю в себя этот вид, изгоняя собственные отходы, и медленной дугой мое личное вливание в ров летит свободно, золотясь в дымке нового дня, плещется, пенится в темных водах внизу; каждая пораженная солнцем, медно очерченная капля — ослепительный стежок золотого шва; мерцающий синус метафоры света.
Облегченный, возвращаюсь на подобие постели у холодного камина с останками страниц; намереваюсь лишь отдохнуть, но вновь засыпаю и прихожу в себя от скрежета ключа и стука в дверь.
— Сэр?
Я сажусь, потерявшись в пустоте бессмысленно продлившегося и неловко прерванного сна.
— Доброе утро, сэр. Я принес завтрак. — Старый Артур, тяжело дыша после узкой винтовой лестницы, протискивается в дверь и ставит поднос на сундук. Смотрит, словно извиняясь: — Могу я присесть, сэр?
— Разумеется, Артур.
Он благодарно падает на стул в груду бумаг; поднимается облако пыли, она лениво кружится в солнечных лучах, что проникают в комнату через разбитые окна. Грудь Артура ходит ходуном, он сгибает ноги и достает носовой платок — промокнуть и вытереть чело.
— Прошу прошения, сэр. Не молодею.
Бывают случаи, когда просто нечего сказать; произнеси подобное кто‑нибудь равный мне, я выбирал бы ответ со вдумчивым восторгом снайпера в кустах, что заметил идеальную жертву — совсем рядом, ничего не подозревающую, — и теперь решает, каким оружием воспользоваться. Когда речь идет о старом и ценном слуге, подобный спорт неуместен, он унизит и оскорбит нас обоих. Я знавал таких, по большей части родившихся, пусть и незаслуженно, в нашем положении, — они наслаждались возможностью обидеть тех, кто служит и обслуживает, и, видимо, получали от столь подлой игры массу удовольствия; но, полагаю, остроумие их рождено слабостью. Выпада стоит лишь равный тебе, иначе результат состязания сообщает нам одни неловкие банальности; и невольным доказательством тому — люди, что в своем пристрастии к издевательствам над низшими, неспособными ответить прямо, оказываются беззащитнее всех пред теми, кто прямо ответить может.
Кроме того, я знаю, что у тех, кто ниже нас, своя гордость; они — это мы сами в иных обстоятельствах, а люди нашего круга довольно небрежно приемлют чужое самоуважение. Мы сами себе правосудие: ощущаем нужду и угадываем возможности; постигаем, судим, распределяем и, где удается, внедряем то, что кажется нам правильным с позиций нашей личной философии. От какого‑нибудь официанта наверняка последует фонтан критики — за вращающимися кухонными дверями, — и он отплатит любезностью, неметафорично плюнув в суп; бесспорно, немало третируемых слуг нянчат свое горе, пока не удастся отплатить за оскорбление, удачно пустив слух или — исходя из собственноручно собранных сведений о том, что для мучителя ценнее всего, — устроив порчу, повреждение, поломку или потерю этого сокровища. Подобные неравные отношения повисают в великолепно рассчитанном равновесии; тем, кто выше, игнорировать его гораздо проще, чем тем, кто внизу, и однако же мы рискуем, не принимая его в расчет.
Возможно, эта ошибка отражается и разрастается в кривом зеркале сегодняшних наших бед. Сейчас я сожалею, что не слишком интересовался политикой, хотя бы ради осведомленного презрения к ней, и потому авторитетно судить о ней способен меньше, чем о других вопросах, но мне видится, что нынешний конфликт, по крайней мере отчасти, порожден сходно недостаточным умением вникать.
Существуют натянутые отношения между государствами, народами, расами, кастами и классами; каждый отдельно взятый игрок — человек или группа — их просто отрицает, принимает как должное или же пытается обратить себе в выгоду, рискуя самим своим существованием или подвергая опасности все, что ему дорого. Сознательно идут на это лишь авантюристы; поступать так, не осознавая, — означает на весь мир объявить себя полным кретином.
Сколько бессмысленных трагедий, смертельных битв и кровавых войн начались ради крошечной выгоды, одного малюсенького участка территории, малозначительной уступки или второстепенной концессии, из взаимного сопротивления, распухающей гордости и поступков, продиктованных фарисейским представлением о справедливости, вырастая во всеобъемлющий ужас, полностью уничтожающий все здание, которое противники намеревались лишь достроить?
Старик Артур задыхается на стуле в клубах пыли, которую сам поднял. Я вижу, как сильно он сдал за последние месяцы. Разумеется, он и вправду стар — намного почтеннее всех наших слуг; надо думать, чем ближе к могиле, тем круче ступени. Он один решил остаться в замке, не поехал с нами, не доверился дорогам и предположительно анонимной беготне перемещенных лиц. Мы понимали и не слишком на него давили; дорога обещала лишь продлить мучения, а в замке, занятом другими, у человека его возраста сохранялась возможность использовать преимущества тех остатков уважения, кои воинственная юность еще, быть может, питает к невинной старости, или, в худшем случае, — надежда на скорый конец.
Он чихает.
— Прошу прощения, сэр.
— Наши гости любезны, Артур?
— Со мною, сэр? — Старик, судя по всему, потрясен.
Я имел в виду их всех.
— С тобой и другими слугами; солдаты прилично себя ведут?
— А. — Он смотрит на свой носовой платок, сморкается и заталкивает его в карман. —Да, сэр, вполне. Хотя от них ужасный беспорядок.
— Надо полагать, они слишком долго жили на улице или в развалинах.
— Если учесть, что они и им подобные все первыми и развалили, сэр, — он склоняется и понижает голос, — может, им там самое место! — Он выпрямляется, кивает, но, похоже, встревожен, точно не хотел бы полностью отвечать за высказанное только что его устами.
— Неплохая мысль, Артур. — Забавно. Я сбрасываю ноги на пол и сажусь. Беру с подноса стакан еле теплого молока, отпиваю. На подносе лежат тосты, яйцо, яблоко, какие‑то консервы и кофейник с кофе — на вкус изнуренным бесконечным хранением, но тем не менее желанным.
— Знаете, сэр, — качает головой Артур, — один каждую ночь спит у лейтенанта под дверью, как собака! Тот, рыжий; я слышал, его кто‑то называл Карма или еще каким странным именем. Я прошлой ночью видел, как он лежит в дверях, только одеялом укрылся. Он, видно, всегда так делает, где бы она ни спала; у ее ног, если они становятся лагерем, сэр; у ее ног, как собака!
— Похвально, — отвечаю я, допивая молоко. — И после этого нам говорят, что сейчас недостаток кадров, а?
— Принести вам свежую одежду, сэр? — Артур мягко натягивает профессиональную личину. — В прачечной еще осталась.
— Нужно сначала вымыться, — отвечаю я, выбирая тост; хлеб поджарен неровно, но, полагаю, к подобным лишениям придется привыкать. — Горячая вода есть?
— Я принесу, сэр. Примете ванну у себя в комнате?
Я растираю лицо, грязное после вчерашнего дня и ночи.
— А мне разрешат? — спрашиваю я. — Наша доблестная лейтенант считает, что наказание свершилось?
— Полагаю, да, сэр; она перед уходом сказала, чтобы я отнес вам завтрак и вас выпустил. — Его глаза расширяются: до него доходит, что я сказал. — Наказание,  сэр? Наказание?  Да какое она имеет право? — Он в негодовании. Я с детства, когда Артура мучил, не слышал, чтобы он так повышал голос — Какое… но… по какому праву? Что вы такое сделали в… в… в собственном доме, что она?..
— Я уронил мешок добычи, которую нельзя было ни съесть, ни вставить под стекло, — успокаиваю я. — Что значит — «перед уходом»? Куда она ушла?
Артур еще несколько секунд возмущенно бормочет, потом вновь сосредоточивается.
— Я… ох, я не знаю, сэр; они ушли — думаю, еще полдюжины остались здесь, — остальные, лейтенант с остальными, которых она взяла, уйти прямо на заре. Здесь только горстка осталась. Мне кажется, я слышал, один говорил, что те ушли за техникой, но, может, я и ошибаюсь, сэр, мой слух… — Его голова покачивается, иссохшие пальцы дрожат возле уха.
— А наша госпожа? Отбыла? — улыбаюсь я.
— Отбыла, с ними, сэр, — горестно отвечает старик. — Госпожа лейтенант… она ее взяла с собой, вроде как проводником.
Ножом для фруктов я режу яблоко, некоторое время молчу.
— В самом деле? — спрашиваю я наконец, прижимая к губам салфетку — чистую, но, увы, не отглаженную. — А они сказали, когда рассчитывают вернуться?
— Я спрашивал, сэр, — Артур качает головой. — Госпожа лейтенант сказала только: «В свое время». Боюсь, это все, что мне удалось из нее вытянуть.
— И правда, — бормочу я. — Полагаю, не больше, чем возможно в нее впихнуть.
— Прошу прощения, сэр?
— Ничего, Артур. — Я позволяю ему налить мне кофе. — Приготовь ванну, ладно? И если сможешь найти какую‑нибудь одежду…
— Разумеется, сэр. — И он оставляет меня с моими мыслями.
Ушла, забрала тебя. Проводником; вроде как проводником, и правда. Тебя, способную заблудиться в смежных комнатах, тебя, для которой живая изгородь оборачивается лабиринтом. Если у лейтенанта нет карт — или у кого‑нибудь из ее людей приличного чувства направления, — я рискую никогда больше не увидеть ни тебя, ни кого‑либо из них. Думаю, лейтенант шутит. Ты — талисман или трофей, компенсация за те никудышные призы, что я предал вчера водам. Но нет, надеюсь — действительно проводник.
Но она забрала тебя. Я ощущаю нечто похожее на ревность. Как ново, если учесть то, что было, можно сказать — что было посеяно между нами. Я даже собираюсь посмаковать этот незнакомый букет, по крайней мере покатать на языке, прежде чем выплюнуть, но подобная эмоция всегда мне казалась низостью, признанием моральной слабости.
Она — так близко к тебе — сводит на нет меня, я это чувствую. Меня пугает возникший соблазн вульгарного судейства, поспешного морализаторства как раз того рода, что я более всего презираю в других.
Я встаю и пробираюсь в наши апартаменты; твои подушки странно взбиты; убрав их, нахожу в изголовье пару пулевых отверстий. Меняю подушки и отправляюсь к себе в комнату. Здесь пахнет горелым; кажется, старым конским волосом. Никакого очевидного источника аромата я не нахожу, но матрас, куда я сажусь снять башмаки, как‑то непривычен на ощупь. Смотрю вверх; как раз надо мною кисточки бахромы на балдахине темны и испачканы сажей. Ну, похоже, больше ничего не повреждено.
Артур отправил другого слугу принести мне лохани и кувшины горячей воды, над которой поднимается пар, — водой мы обязаны неразборчивому в топливе кухонному очагу. Камин в спальне накормлен дровами и зажжен. Я моюсь один, привожу себя в порядок, а затем одеваюсь перед ревущим огнем.
Из окон смотрю на остальных наших гостей — бежавших, выброшенных с лоскутных земель вокруг и собравшихся у нас на лужайках со своими палатками и скотом. Их выбор места для лагеря сам по себе — безмолвная мольба о святилище. В городке неподалеку был собор, но, насколько я понимаю, несколько месяцев назад он пал под орудийным огнем. Он стал бы более подходящей точкой средоточия внимания, но, возможно, для собравшихся здесь его роль играет замок; годы недвижного бытия почему‑то пророчат удачу, они — талисман, что гарантирует жизнь и милость тем, кто подле него. По‑моему, это и называется благим намерением.
Я провожу инспекцию замка. Из людей лейтенанта остались те, кто больше всех нуждается в отдыхе, — серьезно раненные и двое, видимо, контуженных. Мне кажется, следует поговорить с кем‑то, и пытаюсь завязать разговор с двумя больными в импровизированном лазарете, что когда‑то служил нам бальным залом.
Один — крупный, преждевременно поседевший мужчина с рваным шрамом через лицо, годичным или около того; он хромает на самодельных костылях: ранение в ногу — мина, неделю назад убившая того, кто шел перед ним. Другой — застенчивый рыжеватый юнец слабого и безупречного сложения. У него пуля в плече, оно стянуто и забинтовано; грудь гладкая и безволосая. Он, похоже, мил, даже привлекателен — главным образом, в ореоле уязвимости раненого. Полагаю, при других обстоятельствах мы бы с тобой его полюбили.
Я стараюсь изо всех сил, но в обоих случаях неловки и я, и они; мужчина постарше то молчалив, то словоохотлив — зол, я подозреваю, на то, что я, по его мнению, собой воплощаю. Мальчик же просто вздрагивает, смущен и неуверен, прячет глаза под длинными ресницами. Мне комфортнее со слугами: я разделяю их смесь тихого ужаса и неподдельного изумления перед неотесанностью солдат. Они, похоже, рады, что им снова есть чем заняться, что они вернулись к своему предназначению, ищут утешения в знакомых обязанностях. Я говорю что‑то насчет «все дела, дела», и замечание мое воспринимается скорее вежливо, чем с искренней благодарностью.
Я гуляю по нашим угодьям. У людей в лагере языки на привязи, почти как у солдат. Многие больны; мне рассказывают, что вчера умер ребенок. Встречаю жену деревенского старосты: разводит костер возле палатки; вчера мы видели ее мужа на дороге, где нас перехватила лейтенант. Они оба пока живут здесь. Он с другими здоровыми мужчинами из лагеря ушел искать пищу; надеются поживиться чем‑то на фермах, уже неоднократно ограбленных.
Наверное, мне следует предпринять нечто решительное, динамичное; бежать самому, попытаться подкупить оставшихся в замке солдат, попробовать поднять слуг на восстание или организовать людей из лагеря… но, полагаю, натура моя для подобной героики не годится. Мои таланты лежат в другой плоскости. Будь для обретения и удержания власти достаточно колкого замечания, я бы кинулся действовать и вышел победителем. Но сейчас слишком много вариантов и возможностей, аргументов и контраргументов, возражений и альтернатив. Заблудившись в зеркальном лабиринте тактического потенциала, я вижу все и ничего, теряю тропу в толпе образов. У железных человеков от чрезмерной иронии разъедает души и ржавеет цель.
Я возвращаюсь в замок, взбираюсь на крепостные стены и от башни — той самой, куда меня заперли на ночь, — обозреваю трио, вывешенное лейтенантом. Они раскачиваются на сыром ветру, хлопают гимнастерки. Теперь я вижу, что колпаки на головах — черные шелковые наволочки, на которых часто покоились наши головы. Влажная ткань, облепившая лица, превращает их в гагатовые изваяния. Двое — связанные руки свисают за спиной — опустили подбородки на грудь, точно угрюмо разглядывают что‑то во рву. Третий откинул голову, вцепился в петлю на шее, пальцы защемило меж веревкой и черно‑синюшной кожей, одна нога вытянута назад, спина выгнута, и все тело заморожено в этой последней отчаянной позе агонии. Открытые глаза под черным шелком обличающе уставились в небеса.
По‑моему, это несправедливо; они лишь попытались раскопать какую‑то добычу в доме, брошенном хозяевами, не рассчитывая навлечь на себя мстительную ярость лейтенанта. Она говорит — чтобы другие знали, чтобы им неповадно было, чтобы после первой беспощадности проще стало поддерживать режим помягче.
Выше на флагштоке тяжело ерошится на слабом ветру шкура престарелого снежного барса. Две задние лапы грубо прикручены к шнуру, сама шкура кажется поношенной, местами истончилась, спутана дождем последних дней, что по‑прежнему морщит далекие равнины, и вообще слишком тяжеловесна для цели, назначенной ей солдатами. Сильный ветер едва поднимает шкуру; совсем сильный, конечно, заставит ее хлопать и развеваться, и более того: приличный порыв — и, подозреваю, она слетит вместе с флагштоком.
Позорный конец для пожилой фамильной реликвии, но как еще могла она окончить свои дни в такое время? Выброшенной на помойку, сожженной в костре? Возможно, такая смерть ей более к лицу.
Шкура шевелится на вьющемся ветру и роняет несколько мирровых капель пропитавшего ее дождя на тела, что висят под ней.
Холодно, и потому сувениры лейтенанта еще не начали смердеть. Я оставляю их и мохнатый флаг навязчиво раздумывать обо всем, что подвешено и вершится, и шагаю вдоль сомкнутых крепостных зубцов.
С этих доблестных стен душа моя свободно взлетала с избранной ловчей птицей. На этой каменной жердочке я был жертвой его, словно камнем падающая добыча, в этих гладких плотоядных, быстрых подручных смерти, я пригубливал их воздушного, режущего мастерства и в сутулом мгновении смертности различал эфемерную живучесть. Вот они, древние законы, по небу начертанные темной скользящей мишенью, петляющей траекторией полета, паникой нырков, кувырков и отчаянных падений, погружением и рывками добычи, — и все они повторяются мгновенными бросками и поворотами преследующего, настигающего ее сокола. Мгновенное соитие в ударе — порой, если стоишь близко, слышно, как когти вонзаются в плоть, — крошечный взрыв перьев, что повисают в воздухе, а потом падают длинным штопором, крылья хищника цепляются за воздух в поиске опоры, жертва обмякла или слабо отбивается, тоже бьется, и вся эта двойная птичья скульптура — одна мертвая или умирающая, другая живая как никогда, точно напитавшаяся новой кровью, — эти смерть торжествующие близнецы, скованные когтями и сухожилиями, кружатся на общей оси, — они падают, вцепившись друг в друга, брызжа перьями, добыча жалобно вскрикивает, и наконец они рушатся на поле, на лужайку или в лес.
Собаки, обученные отпугивать соколов, со своим теплым грузом мчались к замку по каменному мосту через ров, по двору, вверх по винтовой лестнице и на крепостную стену — по спиральным ступеням за ними тянулся кроваво‑пернатый след.
С этими охотниками, моими воплощениями, я жаждал влиться в беспощадно элегантную борьбу жизни и смерти, эволюции и отбора, хищника и жертвы. Мне казалось, через них я могу сопротивляться суровой воздушной осаде, и неторопливой эрозии времени, и неостановимой поступи возраста, встретив их не облаком — отступив и уступив, — но чеканной резьбою; неподвижностью взгляда и хватки, что позволит мне — такому избранному, такому непокоренному — выстоять целым и цельным.
Собаки сдохли в прошлом году: заболели чем‑то, а ветеринара поблизости не оказалось. С ними погибли поколения преданного труда и педантичной селекции.
Чертовых птиц я отпустил, когда мы в первый раз уезжали из замка, — они спаслись от жребия, настигшего нас, и где они парят теперь, что видят и ловят, мне неведомо.
Ветер обнимает меня, ветер приходит и уходит в измочаленные равнины. Худые солнечные лучины рычагами приподымают облака и в отражениях забирают, а не отдают, слепят, точно маскировка, своим раздражающим контрастом — яркое на темном — расщепляют несколько еще различимых форм и знаков цивилизации в непоколебимом хаосе ландшафта, освещают их лучше (говорит мне память).
В полях, среди обнажений пород на холмах и в рощицах стоячие заводи поблескивают грязно‑желтой плавностью, живые лишь под таким углом. Деревья, недавно окрашенные зимним неповоротливым холодом, теперь — нагие черные силуэты; голые ветви готовятся принять снежный груз и мощь зимних ураганов. Выше лес блестит облаками, что вращаются над кронами и вокруг, цепляет их неторопливую грацию.
Я прислушиваюсь к артобстрелу, но свежий ветер свернул и утаивает грохот орудий. Этот далекий искусственный гром за последние недели стал почти утешительным спутником. Будто мы впали в более примитивную систему верований, точно капризным вторжением прожитых историй разбудили какого‑то древнего бога; бога ураганов — он шагает, его ступни — как молот, и вся земля ему — наковальня; он бесформенный, злой и вездесущий, и гром треском расколотых черепов грохочет по нашим потемневшим землям, а воздух выпускает молнию подышать землей.
Пробудившееся божество шагает теперь на нас, к дверям замка. Рев — точно урчит у земли в кишках, будто старый кулак прибивает пустые доски к заброшенным небесам над головой; свежий ветер формирует собственный фронт против взрыва, а подвижный воздух сносит шум, и мы понимаем, что рев этот есть; то, что скрывает ветер, сознание упорно раскрывает, вызывая в памяти звук.
Воздух и скалы, даже моря, забывают быстрее нас.
Крик в горах слабеет через несколько мгновений, сама земля гудит колоколом, когда содрогаются в судорогах ее скользящие и сталкивающиеся континенты, но и этот сигнал через несколько дней слабеет. И хотя громадные штормовые валы и долгие цунами циркулируют по земному шару неделями и месяцами, наш скромный комочек мозгового цветка на стебельке побежден грубыми механическими воспоминаниями, и то, что эхом отдается в человеческом черепе, может резонировать целую длинную жизнь радостей, страхов и сожалений, десятилетиями медленно гния.
Щурясь на заградительный световой вал, я, кажется, различаю вдалеке несколько движущихся силуэтов — тела худы, растянуты в ярком рикошете отражений в воде. Бинокля или подзорной трубы у меня не осталось — конфискованы, — но они хуже чем бесполезны, если смотреть на этот и без того непереносимый свет. Может, беженцы скрываются в мерцании теней против света? Может, солдаты; может, и ты, моя милая, — ведешь лейтенанта и ее людей в нечаянный сумасбродный поход, — но думаю, нет. Еще несколько месяцев назад я решил бы, что это стадо коров, но скот в округе по большей части убит и съеден, а за немногими оставшимися тщательно следят и бродить им не позволяют.
Значит, беженцы; предвестие эха приближающегося фронта, воплощенный символ дренажной трубы пред падением громадного вала, втянутый вдох перед криком; поток мертвых клеток в артериях, драка палых листьев перед бурей. Нагие сломанные деревья выстроились вдоль их пути, расщепленные пни, бледная древесная сердцевина гола; срубленные, снесенные для лагерных костров, точно массированным орудийным огнем. Стоят, выросшие, но сломанные, — передразнивают нетерпеливых своих потрошителей.
Свет меняется, затеняет хрупкое сверкание пейзажа. Облака захлопывают солнечные ходы, и река, притоки, канавы, заводи, пруды и затопленные поля тускнеют. Вот я различаю тонкую кожуру дыма, что поднимается над равниной, размечая, где были деревни, фермы и дома, где жилища, что когда‑то строились, росли, вбирали в себя земли и все ее плоды, теперь мешаются с бесплодным воздухом.
Я выискиваю тебя, моя милая, лейтенанта и ее людей, но все потерялось на битой поверхности пейзажа, все рухнуло в распростертую свою сложность, и плавленые земли поглотили тебя.
И я шагаю по этим камням, прохожу по высокой дороге, потираю руки и наблюдаю, как дыхание мое предостереженьем летит предо мною, — и мне остается только ждать.
Я замерз; в горле собирается мокрота, я сплевываю в ров и улыбаюсь водяному кольцу. Там, подобно листьям, что раскиданы осенним ветром, подобно тем же бесполезным клеткам, подобно лишенцам, наводнившим наши дороги, я различаю отфильтрованных, длинный путь прошедших, тем самым ручьем доставленных зябликов; птиц, подстреленных нами, а мною потерянных; мертвые, мокрые, измазанные и холодные, они медленно вращаются в подпирающем нас кольце воды. Мертвые наши цыплята наконец возвращаются к родному насесту.

Глава 7

Ночь опускается на замок, и я вновь погружаюсь в сон. Сновиденья, милая моя, движутся вслед за осознанными раздумьями, обращаются к тебе, так и не вернувшейся. Грезы эти выманивают из сознания старые сладострастные воспоминания — воскрешенные, разбухающие в глубине, — ударяют в голову вновь накатывающим наслаждением.
Во сне я ищу тебя; оступаясь, бреду средь пейзажей страсти, где облака и сугробы превращаются в подушки, в щеку под пальцами, в бледные тугие груди. Спускаясь в расщелину, окаймленную бахромой папоротников, капитулируя пред липучим омутом и сладко‑горьким его запахом, я вижу деревья, что возносятся ввысь, испуская аромат времени, над кривыми сплетениями корневых вен; гладкие каменные обломки, что ныряют в расщелины; стебли высятся, пульсируя соком и жизнью; падалица упала и раскололась; разломы в самой земле окружены каменистыми гребнями и коронами — и я понимаю, что все здесь таит в себе нечто желанное. Поклонявшийся прежде и вожделеющий затем, я полупотерян, словно отчасти заражен твоей натурой.
Я присвою эту землю; я хочу взять ее, сделать своей, но не могу. Вода остается водой и ничем более, возвышающиеся деревья — всего лишь деревья; фрукты гниют, а камни, гладкие и кривые, словно что‑то обещают тому, кто поднимет их, унесет… но они никогда не двинутся.
Остается лишь метаться и вертеться в огромной постели; раньше в сходных обстоятельствах я поднялся бы этажом выше в поисках подходящей горничной или другой прислуги, с кем скоротал бы ночь, но сейчас у нас в услужении одни мужчины; не вижу, что может возбуждать в наемных руках.
Положившись на милость волн, дрейфую на плоту кровати, кружусь, покинутый во снах, точно потерянное судно, отдавшееся килевой качке, направляемое лишь вздымающимися волнами да порывами ветра. Тело твое — далекое воспоминание, будто смутный проблеск земли.
Потом, вдруг — странная метаморфоза, реальностью созданный образ. Наша храбрая лейтенант вернулась, отослала тебя ко мне, и ты тихонько вползаешь в постель и проскальзываешь меж простыней. Во сне я поворачиваюсь и выныриваю в абсолютное пробуждение; ты встаешь на колени, затем ложишься — все так же молча. Я крепко прижимаю тебя к себе, открытая моя. Ты смотришь, полуодетая, под темным балдахином, накрывающим нас. При свете — двойном, от умирающего в камине огня и ровного потока лунного сияния, что льется в окно, — я чувствую, как горят твои щеки. Кожа и волосы твои пьянят свежестью, а длинные черные распущенные волосы ложатся тяжело, убранные веточками и клочками листвы.
У тебя тот сломленный рассеянный взгляд, что я помню с первых дней нашего знакомства. Я сбоку гляжу тебе в глаза, и мне кажется, что теперь вижу в них больше, чем когда‑либо. Порою правдиво лишь боковое зрение; самости, лица, надетые нами, чтобы легче идти по миру, слишком привыкли к лобовым атакам; мне кажется, сейчас я различаю в тебе больше истины, чем за все время, что прямо вопрошал. Полагаю, мне следовало догадаться раньше, ибо общие склонности научили нас, что интерес растет, проявляясь косвенно.
— Все хорошо? — спрашиваю я. Ты задумываешься, потом киваешь.
Люди лейтенанта шумят во дворе; моторы рычат и стихают, падают винтовки, за опущенными шторами дрожат огни, крики эхом отдаются в стенах замка, точно голоса камней, и замок вокруг нас дышит больше, чем мы.
Я настойчив.
— Как прошел день? Снова заминка.
— Вполне.
— Ничего не хочешь мне рассказать?
Ты чуть поворачиваешь голову и смотришь на меня.
— Что ты хочешь знать?
— Где была. Что происходило.
— Я была с Комой, — ты глядишь в сторону. Я пытаюсь замахнуться, но рука запуталась в складках постельного белья. Чтобы ее высвободить, приходится с ворчанием перекатиться по кровати. — Мы ездили за холмы, на ту сторону, — продолжаешь ты.
Теперь рука свободна, но мне не удается разжечь в себе гнев для удара. В конечном итоге не исключено, что я приписываю тебе чрезмерное остроумие, «…была с Комой». Фразу можно понять предельно невинно. И кроме того, припоминаю, я решил не ревновать. Освобожденной теперь рукой я приглаживаю волосы себе, потом тебе, вынимаю обломки веточек, и они падают на подушку.
— Что‑нибудь происходило? — спрашиваю я.
— Они нашли козу, привязанную к столбу на одной ферме. На другой был бак солярки — они пытались слить, но не смогли. Прострелили бак, перелить через дырку в контейнеры. Оказалось, просто вода. Еще было место — они говорят, сиротский приют, на западе. Я о нем не слышала. Все дети были распяты.
— Распяты? — хмурюсь я.
— На телеграфных столбах. На дороге, снаружи. Двадцать или больше, вдоль дороги. Я сбилась со счета. Плакала.
— Кто это сделал?
— Они не знали, — Ты поворачиваешься ко мне. — Первого попавшегося им на этой дороге они застрелили. Все. Все одновременно. Он уходил и тащил какие‑то ящики с едой — они думали, он их, наверное, взял из приюта. Сказал, что детей не заметил, но они поняли, что врет.
— А потом что?
— Они нашли в холмах карьер, склад динамита, но там было пусто.
— А потом?
— Они разговаривали с людьми на дороге; с беженцами. Угрожали, но ничего им не сделали. Узнали что‑то полезное. Мы поднялись на холмы по тропе. По‑моему, проходили дом Андерса. Несколько человек ушли вперед, забрали с фермы лошадей, а остальные пошли пешком. Меня оставили с двумя в джипе. Потом все вернулись — ничего не нашли. Уже была ночь. Слишком темно.
— А после?
— Мы пошли обратно. А, мы переходили по мосту реку — там были лодки с мертвецами; один разведчик их вчера видел. Они оттащили лодки к берегу и спрятали, на случай если пригодятся позже. Мертвецы поплыли дальше по реке. Это уже на обратном пути.
— День, полный событий.
Ты киваешь. Огонь колеблется тенями на расписанном потолке с карнизами и на темной деревянной обшивке стен.
— Полный событий, — шепотом соглашаешься ты. Некоторое время я молчу.
— С тобой все в порядке? — спрашиваю я наконец. — Лейтенант с тобой хорошо обращалась?
Долгое время ты не произносишь ни слова. Пляшут тени огня. В конце концов отвечаешь:
— Со всем почтением и уважением, каких я теперь ожидаю.
Я не понимаю, что сказать. Поэтому не говорю ничего. Вместо этого вникаю в наше положение. Ты лежишь не шевелясь, я смотрю — и вот так, глядя, лежа, мы остаемся неподвижны, точно застыв в моментальном безвременье.
Но нет; мысли мои противоречат своему собственному генезису. Само время не безвременно, и уж тем более мы. Мы — добровольные жертвы своей поспешности, и хотя элегантнее было бы повернуться к тебе спиной, пренебречь тобою, я этого не делаю. Напротив, я тяну руку, делаю усилие, в какой‑то момент решаю больше не решать и, движимый более грубым, примитивным слоем сознания, протягиваю руку, хватаю край простыни и накрываю тебя.

В возобновленном сне мне видится лето, то время много лет назад, когда наша связь была новой, и свежей, и тайной по‑прежнему — или мы так считали, — и мы с тобой верхом отправились на пикник, на далекий луг в лесистых холмах.
Такой энергичный галоп всегда тебя возбуждал, и мы проехались снова, ты — лицом ко мне, широко раздвинув ноги, пронзенная, твои юбки укрывали наше единение, а превосходная лошадь, не жалуясь, вес скакала кругами по тайной, залитой солнцем арене — по цветочному ковру звенящей насекомыми лужайки; животное бросается вперед, мускульная сила заставляет нас — наконец, наконец‑то — в относительной неподвижности (загипнотизированных, все позабывших, потерянных в растянутом мгновении пятнистого света и жужжащего воздуха) целиком отдаться этим пульсирующим движениям, сладкой взаимности восторга.

Всегда предпочитая поэтическую несправедливость прозаической честности, полагаю, нам было бы чего стыдиться, если б то, что разбудило нас с утра, тут же и усыпило бы и мы в каком‑то состоянии лежали бы и дальше.
Ты всегда спала глубже; я видел, как для медленного твоего пробуждения требовался не один крик петуха. Побудку нам, однако, устраивает нечто способное летать, однако, к счастью, собственного голоса не обретшее.
Внезапный назойливый хаос охватывает крышу замка, этажи, стены и нашу комнату, сотрясая все подряд; чешуйчатым флагом хлопает по камням, поднимает пыль и нас, взволнованных и встрепанных, окружает своим облаком и промахивается в этой вихрящейся сыпучей неразберихе.
Снаряд; первый чересчур удачный выстрел, что нашел замок, ударил в него, пролетел насквозь, подняв яростный вихрь каменной пыли, щепок и паники в кильватере. Но оргазма не достиг; остановился меж цоколем и нижними этажами, не взорвавшись.
Ты всхлипываешь, я тебя утешаю, этим неожиданным вторжением вынужденный снизойти до похлопывания по плечу и банальных замечаний. Оглядываюсь в сухом тумане удушливой пыли, которым нас окутал полет снаряда; из дыры в потолке брызжет засушливый мусорный дождь. Я успокаиваюсь, улыбаюсь и отхожу от тебя, закрывая нос платком и отмахиваясь от белых туч, обследовать уничтоженный угол своей комнаты. Наверху дыра, сквозь круговерть пыли сочится солнечный свет. Верхняя часть стены снесена громадным полукругом, точно откушена великаном, и видна темень соседней комнаты. Кажется, старая кладовая, доверху забитая мебелью, если я правильно помню. За ней — главные гостевые апартаменты, которые лейтенант реквизировала в собственное пользование.
Я карабкаюсь на изящный гардероб — он избежал повреждений: снаряд пролетел в ладони от него — и перегибаюсь через стену из камней и булыжников. Потянувшись и проникнув внутрь, за вековое потемневшее истерзанное дерево, улавливаю необычный химический запах; аромат из детства, что всегда был связан с одеждой, приемами и прятками. Замечаю металлический отблеск, протягиваю руку. Нафталиновые шарики; так пахнет нафталин, вдруг понимаю я.
Пальцы смыкаются на плечиках. Я снимаю их с вешалки в пробитом платяном шкафу, что стоит в сумеречной комнате, потом бросаю и слезаю с гардероба. Другая дыра у меня под ногами сквозь мозаику, доски, дранку и штукатурку ведет в пыльную столовую. Из дыры доносятся крики и топот бегущих ног.
Я подхожу к окнам и распахиваю их в день — шторы у меня за спиной опущены. Снаружи царит странный покой — обычный новый день с туманом и низким водянистым солнцем. В лесу поют птицы.
— Ты что делаешь? — стонешь ты с кровати. — Мне холодно!
Я высовываюсь из окна, гляжу в небо — думая в этот момент, что нас могли бомбить, а не обстреливать, — потом на холмы и равнину.
— Я думаю, если нас будут бомбить, безопаснее открыть окна, — объясняю я. — Желающим рекомендуется залезть под кровать.
Я ищу одежду, но она лежала на стуле, почти на пути нашего маленького гостя; на полу возле дыры я нахожу только щепки и пару пуговиц с пиджака. Заворачиваюсь в простыню, вытряхиваю пыль из башмаков, обуваюсь, потом замечаю себя в зеркале и снова сбрасываю башмаки. Спускаюсь к остальным, намереваясь следовать нисходящей траектории снаряда.
Этажом ниже, в Длинном Зале люди лейтенанта носятся, хватаясь за оружие и штаны. Услышав снаружи тупеющий вопль, все пригибаются или подскакивают. Затем следует столь же двусмысленный грохот — звук, за восприятие которого не хотят отвечать ни уши, ни ступни, — и вывод о нем мозг делает сам по себе. Мы встаем, и я иду дальше.
В столовой, чьи щедрые глубины увеличены наполнившей их пылью, двое солдат машут руками над дырой в полу, ведущей вниз, в кухню или погреб. С пробитой крыши сыплется пудра какого‑то сора. Рядом из дыры в потолке свисает, раскачиваясь, тонкая труба; из нее бьет горячая вода, плещет на стол и на ковер в центре, пар вступает в единоборство с пыльными спиралями. Шторы, прищемленные упавшим фризом, растянулись на полу, впустив день, что высвечивает пыль и пар. На секунду я останавливаюсь, против воли восхищенный этим невероятным хаосом.
Едва мы с двумя солдатами подходим к дыре, снаружи с небес вырывается колоссальный неистовый скрежет и вплетенный в него предсмертный нечеловеческий вой; солдаты кидаются на пол, с грохотом подняв еще больше пыли. Я стою, глядя на них. На этот раз следует взрыв; звук лопается вдалеке, сотрясает доски под ногами и дребезжит окнами, будто ураганный шквал. Люди лейтенанта с трудом поднимаются, а я бегу к окну. Выглянув наружу, не вижу ничего — одни лишь мирные небеса.
Я заглядываю в дыру, возле которой теперь на коленях стоят солдаты, потом направляюсь в коридор, на цыпочках обходя мелкую лужу теплой воды.
— Уже призрак? — произносит голос лейтенанта. Я оборачиваюсь и вижу ее: высокие сапоги шагают через две ступеньки, она всклокочена, натягивает китель, заправляет толстую зеленую гимнастерку в штаны, на боку — пистолет в кобуре. У нее усталый вид, будто она только что вынырнула из самых глубин сна, и все же она совершенна, точно весь этот беспорядок требовался лишь для того, чтобы выпарить лишнюю воду из ее души, оставив более высокую концентрацию.
— Мистер Рез! — кричит она своему заместителю, только что появившемуся в конце Длинного Зала. — Одноколейка в карауле? Пошли туда еще Умеретьбы и Мака; может, они найдут, откуда это все валится. Скажи, чтоб не высовывались и вниз смотрели тоже — может, это прикрытие. И найди по рации Призрака; может, он от сторожки что‑нибудь разглядит. — Она высовывает голову за дверь в столовую. — Дубль! — зовет она. — Заделай протечку; возьми кого‑нибудь из слуг, пусть покажут, где тут запорные краны. — Она отмахивается от пыли, чихает и на долю секунды кажется девчонкой — мягкая, но суровая фигура в этом случайном тумане, который вытрясли из мощи замка.
— О, сэр! — Роланс, молодой слуга, неловкий упитанный юноша с одутловатым лицом, бежит ко мне, пытаясь втиснуться в куртку. — Сэр, что?..
— Ты сойдешь, — говорит лейтенант, хватая парня за руку. Она подталкивает его к солдату, вышедшему из столовой. — Вот, Дубль; идите, займитесь водопроводом.
Тот, кого она называет Дублем, хмыкает. Роланс оглядывается на меня; я киваю. Они вдвоем отправляются по коридору, побелевшие лица — точно кокарды в утреннем полумраке. Сухой дым — камень и штукатурка, что вихрятся вокруг них, передавая нам всем, движущимся и дышащим в этой сплошной поверхности, — заразу оскорбленного потрясения замка, всех нас делая полупризраками, и я в своей бесцветной форме лукаво архетипичен.
Лейтенант оборачивается к человеку в каске и с ружьем, который хромает мимо, одной рукой упирается ему в грудь, мягко останавливая. Он испуган; пот покрывает все его лицо, кроме длинного рваного шрама. Это старший из тех, с кем я вчера беседовал.
— Жертва, — говорит она мягко (и приходится признать, что по крайней мере имя у него удачное). — Ну же, тише. Отведи раненых вниз, в подвал восточного крыла, хорошо?
Он сглатывает, кивает и хромает дальше. Я смотрю ему вслед.
— Не уверен, что там безопаснее всего, — замечаю я. — По‑моему, первый снаряд упал куда‑то в подвал.
— Давайте глянем, ладно?

— Тут безопасно? — спрашиваю я. Лейтенант в темноте щелкает зажигалкой. Смотрит на меня в мигающем желтом свете. Рот ее слегка кривится.
— Да, — коротко отвечает она. Мы в подвале, присели на корточки на краю пустого бетонного бункера для угля, смотрим на кучу булыжников, рухнувших с потолка на груду поленьев; в тоге мне так сидеть неудобно, а ноги мои, должно быть, грязны.
Лейтенант достает из кителя серебряный портсигар, выбирает сигарету и закуривает. Чувствую, мне преподносят картину воплощенной храбрости. Лейтенант апатично затягивается, выдыхает.
— Я хочу сказать, — как выясняется, произношу я, — мы же в топливном складе. — Звучит неубедительно. Надеюсь, зажигалка светит достаточно слабо и лейтенант не увидит, как я краснею.
Лейтенант смотрит недоверчиво, оглядывает темный подвал.
— Что‑нибудь взрывчатое?
— Думаю, только это. — Я показываю на гору булыжников, где, как мы полагаем, упокоился снаряд.
— Маловероятно, — отвечает она, затягиваясь. — Вот, подержите, — приказано мне. Выдана зажигалка. Свет бледен. Как странны вещи, которых не хватает. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видел батарейку от фонарика. Лейтенант наклоняется, прикусив сигарету в углу рта, и осторожно смахивает мусор. На пол угольно‑черной комнаты проливаются мягкие бледные пыльные водопадики. Затем осколки камней, потом лейтенант дергает и ворча тащит более упрямый обломок. Тревожный хруст, и с винных полок, увлекая за собой несколько поленьев, валится куча пыльных камней и щепок.
— Держите свет ближе, — говорит лейтенант. Я подчиняюсь, — Ха, — произносит она, держась за потолок и наклоняясь оттолкнуть что‑то с дороги. — Вот он. — Я вижу вздутый бок мерцающей металлической оболочки. Она смахивает с него пыль, касается нежно, точно мать — головки ребенка. — Два‑десять, — выдыхает она. Дрожь сотрясает подвал, и из дыры в столовой доносится грохот далекого взрыва. Лейтенант снова садится, отряхивает ладони, видимо, не слыша. — Сверху до него добраться удобнее.

Под наблюдением лейтенанта двое мужчин ковыряют временный могильник снаряда, стоя на коленях на раздробленном полу столовой и выгребая через дыру камни и дерево. Струя из трубы над обеденным столом сократилась до капели; вода натекла к наружной стене длинным, слабо дымящимся озером. Наверху, на этаже, где расположена моя спальня, кто‑то из слуг пытается досками и старыми матрасами заткнуть бреши глотку; эти старания снова поднимают тучи оседающей вертлявой пыли. То и дело из дыры падает кусок штукатурки, крошечной рассыпчатой бомбой ударяясь об пол подле нас.
За спиной раздается шум: рыжий солдат, с комической осмотрительностью шагающий по пыльной пленке, тащит что‑то длинное и черное. Он подходит к лейтенанту, изображает нечто вроде полупоклона и, бормоча, вручает ей одеяние. Это длинная черная мантия с красной подбивкой. Полагаю, отцовская. Солдат отходит, она улыбается и благодарит. Смотрит на меня со снисходительным удивлением, затем надевает, распахнув и завернувшись в нее. Мантия ложится ей на плечи тенью.
Еще одна бомба‑штукатурка пикирует с потолка и разбивается возле двоих, убирающих со снаряда куски кладки; солдаты подскакивают. Озираются, затем возвращаются к работе. Лейтенант смотрит вверх, машет ладонью перед лицом.
— Столько пыли, — замечает она. Я тоже смотрю вверх.
— И вправду. Но у замка на просушку было четыре столетия.
Она только хмыкает, хлопает в ладоши, подняв пыль, и в крошечном самуме в своей трагической мантии разворачивается; ее следы на нашем разбитом, выбеленном полу — точно звериная тропа в снегу.

По‑прежнему облаченный в простыню, я, стараясь не дрожать, выхожу на крепостную стену с лейтенантом и ее людьми. Она опускает бинокль.
— Не видать, — говорит она. Ее короткие пальцы постукивают по каменной кладке, она щурится, вглядываясь в даль.
Артобстрел прекратился, развесив утро сушиться, и роса лежит на плавных гребнях и игольчатых деревьях застенчивой вуалью — земля прикрылась после фанатичного изнасилования далеким орудием. Снарядов нет уже минут десять. Последний ударил ближе всех — не считая того, что пронзил замок, — в лесу, на склоне холма, в сотне метров от нас. Бледная струйка дыма поднимается там, где он разорвался, хотя другого видимого ущерба он лесу не причинил. Солдаты, посланные лейтенантом на крышу, не смогли определить, откуда летели снаряды. Они спорят, пытаясь понять, сколько было выстрелов. Договариваются на шести, из них два — болванки. Разговаривают о том, кто в нас стрелял и откуда. Лейтенант отправляет двоих вниз и стоит, облокотившись о парапет, смотрит на холмы.
— Вы знаете, кто может в нас стрелять? — спрашиваю я. Ноги окоченели, но я хочу выяснить что только возможно.
Она кивает, не глядя на меня:
— Да. Наши старые друзья, — Достает из портсигара новую сигарету, закуривает. — Неделю или две назад мы пытались отбить пушку, которая сейчас стреляла, но они затащили ее в холмы. — Она затягивается.
— И теперь мы у них как на ладони, — замечаю я с улыбкой.
Она смотрит на меня. Не впечатлилась.
— Мне кажется, мы их вчера почти отыскали. — Она пожимает плечами. — А думали, они ушли. Видимо, нет. Наверно, знают, где мы. Пытаются нас выбить.
Я молчу еще две затяжки, потом спрашиваю:
— Что вы будете делать?
Еще одна затяжка. Она стряхивает пепел в ров и внимательно разглядывает тлеющий уголек сигареты. Что‑то в этом жесте заставляет меня содрогнуться, точно наша лейтенант обычно проверяет, подойдет ли этот мерцающий кончик для тела допрашиваемого.
— Думаю, — задумчиво отвечает она, — следует забрать у них пушку.
— А. Понятно.
— Нам она нужна: разбить или оставить себе. Надо забирать ее или уходить. — Она оборачивается ко мне с этой своей слабой улыбкой. — А уходить я не хочу. — Снова смотрит в сторону. — Мы приблизительно представляем, где они; пошлю парней на разведку. — Она облокачивается, вытянув вперед сцепленные руки. Рассматривает золотое колечко с рубином на мизинце, потом взгляд снова останавливается на мне. —Я, возможно, попрошу вас попозже вместе со мной посмотреть кое‑какие карты, — сощурившись, прибавляет она. Я не реагирую. — Мы нашли какие‑то в библиотеке, но не все дороги, похоже, совпадают, — мы сверяли вчера, когда ездили на запад.
— Это довольно старые карты, — уступаю я. — Во владениях Андерса за много лет дороги через лес сильно изменились. Там поставили новые мосты, запрудили одну реку; много всего.
— И много вам известно, Авель? — спрашивает она вроде бы рассеянно, но при этом чешет затылок.
— Достаточно ли, чтобы стать вашим проводником, вы хотите сказать?
— Мм‑хмм. — Она снова затягивается, затем щелчком отправляет сигарету в ров. Там по‑прежнему вдоль берегов плавают зяблики. Не знаю, заметила она или нет.
— Полагаю, да, — говорю я.
— Вы будете? Нашим проводником?
— Почему нет? — пожимаю плечами я.
— Это опасно.
— Как и оставаться здесь.
— Да, разумно, — Она оглядывает меня с ног до головы. — Сейчас я отпущу вас одеться. Приходите в библиотеку через десять минут.
Десять минут, чтобы привести себя в порядок и одеться? Видимо, лицо меня выдает.
— Ладно, — вздыхает она. — Двадцать минут.
Времени уходит несколько больше, хотя одеваюсь я, наверное, быстрее, чем когда‑либо в жизни, не считая тех случаев, когда присутствовал некий настойчивый стимул, вроде звуков, выдающих нежданное возвращение известного ревнивца‑мужа.
Сначала это твоя вина, милая моя. Когда я возвращаюсь в наши апартаменты, ты у себя в комнате, задыхаясь, судорожно копаешься в ящиках в поисках ингалятора. Ты кашляешь, хрипишь, каждый вдох дается тебе с трудом. Старая история; астма мучила тебя с детства. Вызвать приступ могли и пыль, и потрясение, Я изо всех сил стараюсь тебя успокоить, но потом — новый повод для суматохи и яростный стук в дверь.
— Сэр, ох, сэр! — Луций, другой слуга, спотыкаясь, врывается в комнату, когда я разрешаю войти. — Сэр, сэр! Артур!
Я поднимаюсь за Луцием по спиральным ступеням в мансарду. Следовало догадаться: комната старика Артура где‑то над нашей, точно на пути снаряда. У меня есть несколько секунд, чтобы вообразить, что мы сейчас обнаружим.
Маленькая комнатка, скошенная крыша; яркие обои, полускрытые оседающей пылью. Какая‑то дешевая на вид мебель. Кажется, раньше я здесь не бывал; в ней всегда жил старый слуга. Видимо, тут довольно скучно. В крыше — фонарь, но свет по большей части проникает через рваную дыру в косом потолке возле двери, где пролетел снаряд; дыра, ведущая в мою спальню, почти у меня под ногами.
Артур лежит на боку на узкой кровати в дальнем углу комнаты — на вид он не пострадал. Повернут к нам лицом, слегка оперся на одну руку и подушки и в то же время упал. Он в пижаме. На маленькой тумбочке стоит банка со вставной челюстью, рядом — книга, на которой покоятся его очки. Лицо серо, и в нем — раздраженная сосредоточенность, точно он смотрит на пол возле кровати, пытаясь вспомнить, куда положил книгу или куда подевал очки. Мы с Луцием стоим в дверях. В конце концов я перешагиваю дыру в ковре и подхожу.
Запястье старика Артура холодно; пульса нет. На коже — слой чего‑то похожего на тальк. Я сдуваю с его лица белый пыльный налет. Под ним такая же серая кожа. Словно оправдываясь, я смотрю на Луция и засовываю руку под одеяло, на живот старика; хмурюсь. Там он тоже холодный.
У него на шее висит тонкая золотая цепочка. На ней вместо религиозного талисмана или еще какого амулета — обычный ключик. Я через голову снимаю с Артура цепочку; ее прохладная тяжесть перетекает в ладонь. Я кладу ключик в карман пиджака.
Глаза Артура полуоткрыты; я надавливаю пальцами на веки и закрываю их, потом нажимаю ему на плечо, и он медленно падает на спину — в позу, которая повсеместно считается более подобающей для недавно скончавшегося.
Я выпрямляюсь, качаю головой.
— Думаю, сердечный приступ, — объясняю я Луцию, глядя на дыру в крыше. — Должен сказать, это было грубое пробуждение. — Как‑то чувствуя, что это необходимо, я натягиваю верхнюю простыню на серое недвижное лицо Артура. — Спи, — неожиданно шепчу я.
Луций издает странный звук, и, оглянувшись, я вижу, что он всхлипывает.

По пути на рандеву с лейтенантом я возвращаюсь к тебе, моя милая, наполовину ожидая, что ты, посиневшая, хрипишь на полу, хватаясь за горло, однако — так и не так, как наш поспешный гость и старый слуга, — ты тоже уснула.

Глава 8

Я спускаюсь к лейтенанту; в коридоре солдаты смотрят, как выносят снаряд, уже эксгумированный и возлежащий на носилках. Обращение мертвенно‑бледных носильщиков с твердой смертью носит отпечаток уважения более преданного, чем то, которое они приберегают для своей предводительницы. Младенчески крошечный снаряд медленно исчезает — его выносят мягко, точно носильщики боятся разбудить свой груз, и оставят где‑то в лесах. Я про себя делаю заметку: узнать точное место на тот маловероятный случай, если все мы доживем до мирных времен, — а потом отправляюсь дальше, к библиотеке и лейтенанту. Я вхожу в толстостенный библиотечный сумрак через открытую дверь, с должным почтением вступая в тишину. Лейтенант в зеленой гимнастерке сидит за столом на старинном стуле, уронив голову на руки. Мантия отброшена, складкой ночи обернута вокруг спинки. Под головой — мятая карта наших земель, вьющиеся грязные волосы темной тучей нависли над всеми нами. Веки опущены, рот чуть приоткрыт; она похожа на любую спящую женщину — и непримечательнее многих. Смутно поблескивает колечко на мизинце.
Сколько приверженцев Морфея за одно утро. Какую‑то секунду я ощущаю власть над спящей лейтенантом, размышляю, что можно протянуть руку меж старой мантией и рубашкой, вытащить пистолет из кобуры, пригрозить ей, убить, взять в заложники, чтобы людям ее пришлось убраться из замка, или, может, собственной отвагой вынудить к признанию во мне более сильного лидера, к согласию следовать за мной.
Впрочем, нет. У каждого своя роль, свое место, в военных делах — как в любых других; возможно, в них даже больше.
В любом случае, это будет коварно, негалантно даже.
Кроме того, я могу все испортить.
Атлас, древний и тяжелый, открытый на замке, лежит возле ее головы. Я приподнимаю одну пыльную обложку, отпускаю. Удар, безжизненный и звучный, будит лейтенанта. Она трет глаза, потягивается, откидывается в скрипящем кресле и легкомысленно, необдуманно закидывает сапоги на стол возле карты. Не армейские и не те, что были на ней, когда мы впервые встретились; высокие сапоги для верховой езды, из мягкой бурой блестящей кожи, слегка поношенные, но все еще превосходные. Они похожи на мою старую пару, последнюю, из которой я вырос; еще два беженца, похищенные из нашего прошлого, несомненно, извлеченные из какого‑нибудь шкафа, кладовой или давным‑давно опечатанной комнаты. Я смотрю, как маленькие хлопья грязи падают с подошв, лаская карту.
— О, Авель, — произносит она. Я придвигаю другой стул и сажусь напротив. Неизящная в пробуждении, как и во сне, она ковыряет в ухе, рассматривает серу на кончике пальца, потом смотрит на часы и хмурится. — Лучше поздно, чем никогда.
— Я не вполне виноват в опоздании. Только что умер наш старейший слуга.
Она, похоже, взволнована.
— Что, старик Артур? Как?
— Снаряд пролетел сквозь его комнату. Не ранен, но, думаю, сердце не выдержало.
— Мне очень жаль, — говорит она, снимая сапоги со стола. По‑прежнему хмурится, но теперь озабоченно, сочувственно даже, — Я так поняла, он здесь жил очень долго.
— Всю мою жизнь, — отвечаю я. Она издает невнятный звук.
— Я‑то думала, мы это пережили без потерь. Черт. — Она качает головой.
Меня начинают капризно раздражать ее сочувствие и лицемерная печаль. Если кто и должен горевать, так это я; он был моим слугой, и она не имеет права отнимать у меня эту роль, даже если я предпочел до предела не доигрывать; недоиграть — мое право, а вот у нее права выступать дублером нет.
— Так вот, нет; у нас потери, — отрывисто отвечаю я. Потом добавляю: — Уверен, его многим будет не хватать. — (Кто станет приносить мне завтрак по утрам?)
Она задумчиво кивает.
— Надо ли кому‑нибудь сообщить?
Я и не подумал. Рукой отметаю предложение:
— Кажется, у него есть какие‑то родственники, но они живут на другом конце страны. — Лейтенант понимающе кивает. На другом конце страны; в имеющихся условиях с тем же успехом можно сказать, что они живут на Луне. — В окрестностях точно никого нет, — говорю я.
— Я прослежу, чтобы его похоронили, если хотите, — предлагает она.
Я могу придумать массу ответов, но ограничиваюсь кивком и «благодарю».
— Итак, — она глубоко вздыхает, встает, подходит к окну и отдергивает шторы, открывая небо. — Карты, — произносит она, снова садясь на стул.

Мы обсуждаем ее мини‑кампанию; она хочет атаковать сегодня днем, пока светло. День, похоже, ясный, а без роскоши метеопрогнозов солдатам, как и всем прочим, остаются лишь народные приметы, что, как повествуют сказания, веками направляли пастухов. Лучше атаковать, когда можешь, если только не зарядит дождь, пропитывающий все мероприятие влагой и смертью.
Я помогаю изо всех сил. Карандашом правлю карты, прокладываю борозду новой дороги, парой штрихов возвожу мост, а толстой чертой и несколькими движениями запястья сооружаю плотину и устраиваю разлив. Лейтенант благодарна и, пока мы беседуем, хмыкает, кивает и обкусывает ноготь. Странное новое чувство — очевидно, ощущение собственной полезности — растет во мне, а вместе с ним — на удивление приятная признательность за работу в команде — в такой, какой правит лейтенант: каждый зависит от разработки стратегии, каждая жизнь определяется тем, насколько хорошо или плохо лейтенант обдумает то, что все должны совершить по ее приказу. Какая общность, какая общительность даже, пусть потенциально смиренная и к тому же убийственная; пред этим образчиком esprit de corps *  и в самом деле бледнеет и мельчает надуманное товарищество охотников.
* Здесь:  боевого товарищества (фр.). 
Потом к нам присоединяется заместитель лейтенанта мистер Рез; он тоже садится, изучает карты, выслушивает ее предложения. Мистер Рез среднего, по‑видимому, возраста; недостаточно стар, чтобы годиться лейтенанту в отцы. Он высок и худ, с сединой в черных волосах, на крупной переносице высоко сидят очки в тонкой оправе.
Теперь я понимаю, что он — единственный из людей лейтенанта с безволосым лицом (пусть у некоторых растительность на лице — всего лишь пушистые юношеские кустики). Около года назад, когда у нас отключили электричество, я сам на некоторое время отпустил бороду. Этот последний год я пользовался древней острой бритвой, которую старик Артур добыл мне из кладовой в комплекте с кисточкой, кружкой, зеркальцем, точильным камнем и кожаным ремнем для правки. Я поймал себя на том, что раздумываю, есть ли у мистера Реза запас бритвенных лезвий и связано ли как‑то его прозвище с чисто выбритой натурой.
Он сидит сгорбившись, сосредоточившись на картах. Его вклад — ворчание и несколько предположений, по большей части — пессимистических прогнозов насчет расстояния, которое способен покрыть их транспорт, пока не кончится горючее.
В какой‑то момент мне позволено уйти, хоть и с несомненно искренними благодарностями лейтенанта. Я чувствую себя изгнанником; возможно, я лишен права наблюдать формирование более подробного плана из‑за инстинктивного или подозрительного их стремления сохранять приготовления в тайне, а может, из‑за того, что лейтенант ошибочно предположила, что мне скучно заниматься военными делами. Решившись, я останавливаюсь у дверей библиотеки.
— Вам не хватает горючего? — спрашиваю я. Лейтенант поднимает голову, глянув на мистера Реза.
— Ну, как бы да, — отвечает она, вроде как сбитая с толку. — Вообще‑то, как и всем сейчас.
— Я знаю, где есть немного, — сообщаю я.
— Где?
— Под нашим экипажем, в конюшне. Там несколько канистр бензина и соляра и одна с маслом. Привязаны снизу.
Она смотрит на меня, подняв одну бровь.
— Я собирался использовать его как валюту, — объясняю я, не намеренный смущаться. — Обменивать на него всякие вещи по дороге, — Я слегка хмурюсь и взмахиваю рукой. — Но забирайте, не стесняйтесь. — Улыбаюсь как можно великодушнее.
Лейтенант медленно вдыхает и выдыхает.
— Ну, это очень щедро с вашей стороны, Авель, — произносит она. Глаза сужаются над легкой гримасой улыбки. — Может, вы еще что‑нибудь интересное прячете?
— Больше ничего, — отвечаю я, лишь чуть‑чуть разочарованный ее реакцией. — Все в замке и поместье открыто и вполне очевидно. Оружия или медикаментов, о которых бы вы не знали, у нас нет, а драгоценности вы разрешили Морган оставить.
Она кивает.
— Разрешила, — произносит она. Улыбка чуть мягче. — Ну, спасибо за ваш вклад. Может, попросите кого‑нибудь отнести топливо к грузовикам?
— Разумеется, — отвечаю я с легким поклоном, выхожу и захлопываю дверь. Меня переполняет странное чувство — смесь облегчения и веселья.
Распоряжение выполнено, и я снова поднимаюсь к тебе, моя милая, и на секунду задерживаюсь возле оконной створки у себя в комнате. Дыра в полу забита и закрыта ковром и большой керамической вазой, а поверх дыры в потолке и стене прибит старый гобелен. Непрерывный стук наверху свидетельствует, что слуги изо всех сил заделывают крышу.
Я толчком распахиваю окна, сквозь дымку и россыпь дождей гляжу на далекие, безлюдные земли, на наши изуродованные палатками лужайки и в неверном по‑прежнему ветре, прилетевшем из‑за холмов, с равнин, поверх свежего дуновения улавливаю возобновившийся гул далекого артобстрела и запах смертного гниения.

Глава 9

Шевелишься ты, и ветер поспешно шевелит светлеющий воздух, шуршащие ветви; я собираюсь уходить. Решаю, что башмаки мои недостаточно прочны, и переобуваюсь в пару покрепче; это требует смены носков и брюк, а затем пиджака, рубашки и жилета — не хочу же я нелепо выглядеть. Я аккуратно перекладываю содержимое карманов и даже сам вешаю одежду в шкаф.
Зайдя к тебе, обнаруживаю, что ты со слипающимися глазами неловким ртом поглощаешь холодный завтрак. Сажусь к тебе на постель и гляжу, как ты медленно ешь. Ты все ещё дышишь с некоторым трудом.
— Роли сказал, — хрипло говоришь ты, — что Артур умер.
— Не надо звать его Роли, — машинально поправляю я.
— Это правда?
— Да, — отвечаю я. Ты киваешь, продолжая жевать.
Я пытаюсь понять, что теперь чувствую, и решаю, что нервничаю. Мне привычно лишь предвкушение, не это, может, сходное, но на редкость неприятное чувство; полагаю, оно еще острее, поскольку непривычно. За последние годы во множестве случались страхи и кризисы, в обстоятельствах, по спирали мчавшихся вниз, — тогда казалось, что невероятно, хотя, оглядываясь назад, понимаешь, что во всех событиях был некий оттенок неумолимости, — к нынешним беспредельным бедствиям; но ужаса этого мне в прошлом как‑то удавалось избегать.
Быть может, раньше, спрятавшись в управление домом и обширными владениями, я постоянно ощущал свою власть; даже решение отправиться в путь, оставить замок ради него самого, виделось смелым и находчивым шагом, попыткой взять наконец судьбу в собственные руки, — а прежняя решимость уже казалась скорее безрассудной, нежели храброй. И в финале неудавшегося полета, когда лейтенант вернула нас обратно, я ощущал беспокойство, гнев и какой‑то возмущенный, физический страх, но все это было вынужденно загнано на зады сознания непосредственностью, с которой следовало реагировать на обстоятельства, нашим погружением в требовательный миг.
Но эта дрожь, эта лихорадочная тревога, этот страх перед будущим — нечто совершенно иное. Не припомню, чтобы я чувствовал что‑либо подобное с раннего детства, когда меня отсылали в комнату ожидать отцовского наказания.
Я оглядываю твою комнату. Слышу, как этажом ниже лейтенант командует своими людьми, выкрикивает приказы. Над головой по‑прежнему стучат. Замок — окруженный, изнасилованный, завоеванный, использованный и пронзенный — удерживает всех нас; тебя и меня, наших слуг, солдат лейтенанта. Его древние камни, спорно не оскверненные, будто съежились; без надругательств, без кражи сокровищ, при одном только появлении лейтенанта и ее солдат замок пал и теперь уменьшился настолько, что выражается лишь через время и материю. Кому какое теперь дело до нашего наследия? Где дух замка, и какое он имеет значение?
При всех военных своих чертах, замок — объект цивилизации, и ценность его ощутима лишь в мирные времена. Чтобы он полностью вернул себе былую важность и могущество, все окружающее нас должно опуститься еще глубже, туда, где не работают моторы, не стреляют ружья, а людям вроде лейтенанта и ее солдат остаются одни стрелы, луки и копья (и даже осадные машины способны сровнять замок с землей). Легенда карты, которую лейтенант испачкала немытыми волосами и грязью с сапог, сократится, и эта великолепная бумага, отобразив, поможет всем нам.
Поступаю ли я и поступил ли правильно? Может, стоило запутать их в карте, как‑то сообщить о нападении противнику, под каким‑нибудь предлогом отказаться идти с ними, не покидать замок и разделаться с оставшимися здесь, понадеявшись, что основные силы уничтожит враг. Может, не стоило говорить им про топливо, спрятанное под экипажем.
Но все‑таки я чувствую, что прав; сейчас они за нас, и, помогая им захватить орудие, я прикрываю наши собственные тылы. Эта пушка знает, где мы, и лишь удача не дала ей сегодня уничтожить ползамка — и нас с тобой — тем первым утренним выстрелом. Кто знает, что случится днем? При любой атаке мой дом волей‑неволей незащищенным останется в тылу. Если их разгромят, у меня должна быть возможность бежать, отступить вместе с ними, или даже вовсе отделаться от их общества. В любом случае, причина обстрела замка теми, кто его обстреливал, от замка удалится, и нас, быть может, оставят в покое. Если банда лейтенанта победит, наверняка уменьшившись, непосредственная угроза все же будет аннулирована, отдана во власть лейтенанту или просто уничтожена.
Так или иначе, я на некоторое время избавлю от них замок. Выведу всех отсюда на битву и приму участие хотя бы в этом несущественном эпизоде; почувствую себя живым, как не чувствовал никогда.
Быть может, ни один из нас не вернется назад, моя милая; быть может, лишь ты, несколько слуг и слабые, ущербные члены лейтенантовой труппы останутся жить в замке. Я гляжу на тебя — ты зеваешь, откидываешь с лица тяжелый водопад темных волос, мажешь маслом обгрызенный хлебный ломоть, — и спрашиваю себя, вспомнишь ли ты обо мне с нежностью, или — через некоторое время — вспомнишь ли вообще.
О господи. Вот она, жалость к себе. Я воображаю себя драматически мертвым, трагически отнятым у тебя и еще жалостнее позабытым. До каких чудовищных штампов доводят нас война и общественные раздоры, и насколько мощно их воздействие, если заражен даже я. Полагаю, следует взять себя в руки.
Ты доедаешь завтрак и в поисках салфетки потираешь пальцы. Я тянусь за платком, но ты пожимаешь плечами, вытираешь руки о край простыни, затем обсасываешь по очереди каждый палец. Ловишь мой взгляд и улыбаешься.
Интересно, сколько нам с тобой осталось. Наверное, следует выжать все возможное из нашей, быть может, последней встречи, содрать с тебя простыни, расстегнуть ширинку, быстро вонзиться тебе между ног — под нависшей угрозой немаленькой смерти.
Внезапно я вспоминаю, сколько — о, сколько раз любовь наша — объявленная врожденно порочной и лишь усугубленной всеми аномалиями, какие мы только могли выдумать, — являла себя на этой кровати под громадным высоким балдахином, на этой сцене обильных наших актов, на этом помосте для множества провокационных сцен; однажды — ароматное масло, чей сладкий запах не выветривался целую вечность; в другой раз — на голову задранная ночная рубашка, плотно‑обтянувшая твое лицо, прячущая тебя в пустоту, очертившая твои черты в сопротивлении и корчах (и я узнал тогда, что порою малейший поворот, самая крохотная, совершенно случайная перемена может служить источником величайшего наслаждения); в самом деле, мы так часто — в масках и притом нагие, или прячась за лживой речью одеяний, что скрывают пол наших тел; или закованные, связанные мягкими шарфами или кожаными ремнями, один распят меж крепкими столбами этой громадной постели; или в невоздержанном унижении, животном и жестоком; или ты, или я, на привязи, сама быстрота наша во власти другого, — заарканенные, ремнями по коже или твоими волосами, когда они были длинны, я так это любил, — задыхаясь, ловили удушающий оргазм, которого лишили наших бедных мародеров; или с другими, в путанице свечей и блестящих тел, задавленных и брошенных в общей пурге ласки, сладкой и едкой, нежной и яростной, снисходительной и требовательной, скользкой и грубой, и все скользят, борются, толкаются и пробивают себе путь к колеблющемуся многообразию освобождения.
И особенно тот первый раз, столько лет назад, когда я делился тобою, на рассвете, к концу приема, — наши вечеринки тогда еще не пользовались столь дурной славой; мне, кто так подбадривал тебя намеками, лестью и косвенным примером, было позволено найти тебя здесь, на этой постели, — необузданную, в пухлом пейзаже чистой белизны, пронзенную и пронзающую, подхлестываемую упоением, поднимаясь и опускаясь, точно брошенное судно в штормовой океанской зыби.
То был кузен, один из лучших моих друзей, я скакал с ним на лошади, стрелял, фехтовал и проводил множество одурманенных и пьяных ночей. И вот я увидел его под тобою, в упряжи, привязанного атласными лентами с кисточками, наслаждающегося тобой, а ты оседлала его, поднявшись, выгнувшись, руками вцепилась ему в лодыжки, стиснула, а потом — когда он пришел в себя, сперва изумившись моему появлению, и примирился с этой идеей, — вообще‑то она явно его воодушевила, — для меня ты склонилась над ним, целуя, и я тоже слился с тобой, взобравшись и оседлав тебя подле него, параллельно его щедрым ударам, но — нежнее, терпеливее, стараясь не двигаться, — выбрав подход основательнее. По моему приказу ты замерла послушной кобылой, и, думаю, чувствуя, как он движется под тобой и в тебе, усилием своим он постиг и испустил в меня то, что искал в тебе и в себе.
Пожалуй, то было счастливейшее мое мгновение. С точки зрения грубой техничности и прискорбно неприкрытого ведения счета, что сопутствуют подобным делам, мы впоследствии не раз вполне превзошли себя, но тогда была свежесть, невосполнимая, неповторимая новизна, от которой все это драгоценно, как — нет, драгоценнее — самой потери девственности. Для любого из нас тот первый акт — обычно причина нервозности, неумелой неловкости и недостижимых высот смущения, какие в достатке имеются лишь в юности; ему никогда не сопутствует физическая завершенность и интеллектуальная утонченность вкуса — способность полностью оценить акт, в котором участвуешь, — качества, приходящие лишь с опытом, и со временем учишься их использовать в различных вариациях, не важно, чем именно они неповторимы.
Я будто сам себя уговариваю. На минуту повисает молчание. Я тянусь к твоей лодыжке, хватаю ее под простыней — ты испуганно поднимаешь взгляд, а в дверь бесцеремонно стучат. Звук идет из моей комнаты. Мы оба смотрим на дверь.
— Да? — говорю я довольно громко.
— Мы уже уходим, — вопит солдатский голос — Лейтенант говорит, вам тоже нужно.
— Одну минуту! — кричу я. И сдергиваю с тебя простыни.
Ты вроде недовольна, поднимаешь колени — натянуть на них ночную рубашку.
— Мы что, идем на рекорд?
— Есть вещи, которые ждать не могут, — Я слегка расстегиваюсь и приближаюсь к тебе.
— Ну, не делай больно… — раздраженно отвечаешь ты.
Больше чем боль, столь внезапное насилие требует времени, как бы решительно оно ни было. Я зарываюсь лицом тебе между ног, окунаюсь в твой острый запах земли и морской соли. Выпускаю полный рот слюнной смазки, затем отстраняюсь и погружаюсь в тебя.
Опять вопль.

Глава 10

Нижний вестибюль; в центральном холле сброшенной бархатной кожей висит мантия лейтенанта — накинута на плечи пустых рыцарских лат, что стоят под стенной розеткой из мечей. Во дворе равнодушно ревут моторы. Лейтенант разговаривает с седым солдатом, у которого шрам на лице и раненые ноги; он опирается на самодельные костыли, почтительно выслушивая указания. Рядом стоят двое наших слуг — смотрят на лейтенанта, затем оборачиваются ко мне.
Лейтенант оглядывает меня с ног до головы.
— Снова перемены, Авель?
— Надеюсь, к лучшему, — отвечаю я, касаясь ширинки, дабы убедиться, что вес вновь в порядке. Не думаю, что лейтенант замечает этот жест.
Она тоже одета иначе: по‑прежнему щеголяет в высоких сапогах, но теперь над ними твидовые брюки и жилет поверх плотной зеленой гимнастерки. Куртке из камуфляжа и каске приходится бороться с этим сельским ансамблем за восстановление боевого порядка. На каске зеленая ткань, а поверх нее — темная паутина, черная сетка, тугая и упругая, в этот миг — спада возбуждения, сердцебиения — многозначительная.
Солдат со шрамом что‑то шепчет лейтенанту. Она хмурится, косится на слуг, наклоняется ко мне, берет за локоть и тихо произносит:
— Старика Артура похоронят в лесу позади замка; лучше всего, наверное, в воронке от снаряда — глубоко по крайней мере.
Я удивленно киваю.
— И уместно, — соглашаюсь я. Значит, Артур будет вместе с Отцом. Мать развеяла там отцовский прах, раскидала по родной земле, когда он наконец вернулся к нам — в ящике, из‑за границы, где его убили.
— Они, наверное, поставят доску и что‑нибудь вырежут, — говорит она. — Как его фамилия?
Я гляжу на нее в замешательстве.
— Фамилия? — в замешательстве повторяю я. Она щурится, и я отчетливо понимаю, что она
рассчитывает на мое незнание. Она, разумеется, совершенно права, но такого преимущества я ей дать не могу.
— Да, — отвечает она. — Фамилия у Артура какая?
— Игнациус, — я называю первое пришедшее в голову имя (и сейчас понимаю, что так звали кузена, с которым я застал тебя той ночью совместных забав).
Лейтенант хмурится, но тихо передает эту дезинформацию солдату со шрамом; тот кивает и хромает прочь. Она слегка улыбается мне и берет винтовку у стены. Я и не заметил. Вместилище, куда лейтенант ее поставила, — старая снарядная гильза, где наша семья давным‑давно хранит зонтики, складные трости и прочее. Осмотрев винтовку и вскинув ее на плечо, лейтенант ловит мой взгляд. Сапогом постукивает по латунному цилиндру:
— Калибр поменьше. — Затем жестом приглашает меня к дверям во двор.
— Нет‑нет; после вас, — отвечаю я, щелкнув каблуками.
Ее рот снова чуть кривится, и, кивнув двум раненым, она выходит на свет, хлопает в ладоши, сгоняя своих подопечных, и неожиданно настойчиво кричит:
— Ладно! Поехали! Пора!
Я сажусь вместе с ней во второй джип. Она сидит за спиной у водителя, я — на другом заднем сиденье, между нами — металлическое основание пулемета; к оружию приставлен рыжий солдат, которого она называет Кармой; он садится — ягодицами на спинки обоих сидений, ступни втиснулись между нашими бедрами.
Первый джип рявкает и рвет в сторону, едва уворачивается от колодезной кладки и направляется ко внутренним воротам и на мост. Мы следуем за ним, минуем колодец, юзом по сырой брусчатке, потом круто ныряем к узким воротам. В коротком коридоре под старой караулкой между башнями моторы оглушительно ревут. День снаружи слепит, затопляет взгляд роскошным золотом. Наверху кобальтовое небо.
Наша лейтенант засовывает руку в карман и плавно надевает солнцезащитные очки. Водитель экипирован так же. Он без каски, но светлые волосы перетянуты оливкового цвета платком; несмотря на холод и недостаточность той защиты от стихий, что обеспечивает ветровое стекло открытого автомобиля, у него голые руки, и одет он в драную футболку, душегрейку, нечто напоминающее бронежилет, а поверх всего этого — безрукавка: карманы распухли, а отвороты перетянуты пулеметными лентами.
Джип кидает нас назад — выгнутый каменный мост проводит его надо рвом; впереди первый джип дает по газам. Мы проезжаем грузовики, что стоят на посыпанной гравием площадке. Моторы чихают, грузовики газуют и, послушно урча, ползут за нами, отплевываясь, омрачая небо темными сгустками дыма. Интересно, залито ли в баки топливо, о котором я рассказал.
Лейтенант сует мне в руки кипу бумаг в целлофане. Сквозь прозрачную обложку я вижу часть карты, которую мы разглядывали в библиотеке. Лейтенант достает сигарету и закуривает, глядя перед собой. Под колесами громко скрежещет гравий. Когда мы проезжаем лагерь перемещенных, я оглядываюсь — обратившись нам вслед, за джипом темноглазо следят встревоженные лица.
Два грузовика у нас в хвосте осторожно катятся меж оттяжками скученных палаток, брезентовые пятнистые камуфляжные покрытия — словно два шатких тента, как‑то научившиеся передвигаться. Позади замок. Возвышаются каменные глыбы, мерцают окна, башни и стены рассекают синее небо, и замок — латунный, золотой, львиного цвета на фоне лесного задника и сапфирового неба, — стойко держится, гордец и господин по‑прежнему, невзирая ни на что.
Я уезжаю, чтобы вернуться, говорю я себе. Бросаю, чтобы защитить. Доля удачи не помешает замкам, как и хорошая конструкция; мы свой паек — даже больше — счастливой судьбы получили сегодня утром, когда снаряд‑паданец не разродился, не расцвел взрывом. Надеюсь, мои стратагемы — впитывание, совместная работа, наблюдение и выжидание — более продуманная защита, чем жестокое профилактическое сопротивление, способное спровоцировать лишь насилие и уничтожение.
Впитывай, как земля, работай, точно фермер, наблюдай и выжидай, словно охотник. Мои стратегии должны скрываться под видимостью — точно геология, что лишь намеками вылезает на поверхность мира. Там, в тяжелом нёбном сдвиге лежащих в основе всего плит, определяется истинное течение истории и развитие континентов. Запертые силы хоронятся в неопределимой грани, подчеркнутой беспрерывным потрясением внизу, послушной их траекториям и правилам, — силы, что формируют мир; неизменно слепая жесткая хватка темного жидкого жара и давления, что приемлет и объемлет свою каменную силу.
А замок, добытый из скалы, вытесанный из этой стойкости плотью, мозгом, костью и приливами всех сплетенных стремлений людских, — стихотворение, высеченное в этой мощи; смелая и прекрасная песнь камня.
Мне кажется, я вижу тебя, милая моя, в высоком окне — ты полускрыта от меня, ты нам машешь. Я думаю, не махнуть ли в ответ, но потом вижу, что лейтенант тоже обернулась, смотрит на тебя. Она поправляет на каске паутину, выдувает дымное облако, что растворяется за нами, и отворачивается вновь.
Когда я снова оглядываюсь, ты уже исчезла в отблеске яростного света, в дрожащем жидком алмазе посреди ярких медовых камней. В вышине на ветру покачиваются, покинутые, три мародера; а надо всем этим, с тяжелой безыскусной грацией, отданный на растерзание жесткому насилию ветра, наш старый сувенир, наш новый символ, флаг, прощально машет нам вслед.
Через секунду мы сворачиваем меж деревьев, и земли замка отрекаются от него.

Глава 11

Земля тепла в своеволии солнца, свет распростерт и только больше затеняет пастель пейзажа; дорога здесь, недавним ливнем позолоченная, блестящей гатью дышит в небеса. Мы движемся быстро, одни, рвем припавшие к земле вьющиеся корчи театральной, солнцем прошитой дымки, оставляя выхлопы нитями сломанных марионеток посреди лесных аллей. Мягко дымящиеся дороги покойны и недвижны, хотя не пустынны; мы минуем оставленные телеги и прицепы, завалившиеся набок и нырнувшие в канавы грузовики — колеса вздернуты, рыла уткнулись в водяные корыта. Еще грузовики, автобусы, фургоны, пикапы и авто превращают езду по прямой дороге в слалом, их трупы сгорели, перевернуты или просто брошены. Все говорит о толпах, что проходили здесь, скидывая металлические панцири, — точно нежнотелые крабы со дна морского, избавлялись от прошлых своих скелетов. Мы протыкаем безжизненную пустошь, точно игла — потрепанный гобелен с руинами.
Дальше путь загромождают кипы и обрывки брошенного имущества, и вот пред нами убогость фантазии беженца, если не самой его жизни, — вещи, сначала прихваченные с собой, а затем выброшенные; электроприборы, дешевые украшения, цветы в горшках, целые фонотеки, отсыревшие под дождем цветастые кипы журналов… словно в момент осознания, что не рыпаться — уже не самая удачная идея, во внезапной панике они схватили первое, что оказалось под рукой.
Мертвецов я не вижу, но тут и там ветром или зверьем по полям и дороге раскиданы груды, горы одежды, и порой они случайно ложатся слабым намеком на человеческие формы, останавливая испуганный взгляд. Мы едем прямо по обломкам, осколкам горшков и кастрюль, абажуров, коробок и пластмассовых футляров. Подпрыгиваем на груде измочаленной одежды, и она разлетается позади.
Шофер несется и петляет, нацеливаясь на отдельные обломки, пропущенные или оставленные джипом впереди; гикает и хохочет при виде очередной беспризорной хозяйственной штуковины или покатившейся перед джипом кастрюли. Холод выжигает по голому телу, но шофер, похоже, не замечает. Оливковый платок трепещет на ветру, поблескивают черные очки. Лейтенант сидит, поставив ногу на подножку, ложа винтовки — на коленях возле рации, дуло кнутом поднято к ветру. Солдат впереди в той же позе, все проверяет оружие, выщелкивает и вщелкивает магазины.
Время от времени он наклоняется и тряпочкой, добытой из сумки на поясе, смазывает несколько миллиметров мерцающей ружейной поверхности. На солдате высокие зашнурованные ботинки, громоздко шуршащие форменные штаны и стеганая куртка — когда‑то, полагаю, белая, однако с тех пор испятнанная всеми красками грязи, от черного и коричневого до красного, желтого и зеленого. На голове каска, почти как у лейтенанта, но со словами «ТРУП ВНУТРИ», что небрежно намалеваны на зеленой защитной ткани — судя по всему, алой губной помадой.
Позади и надо мной сидит Карма — в широких бриджах, позаимствованных с фермы, в меховой куртке из какого‑то нашего гардероба поверх гимнастерки; руки, что стискивают ручку сзади пулемета, — в коконе лыжных перчаток; на одной срезана верхушка указательного пальца — нажимать на курок. На тряпку поверх каски нашиты наградные ленты кого‑то из моих предков.
Солдат впереди снова клацает магазином. Осматривает блестящие патроны, угнездившиеся внутри, переворачивает скрученный двойной магазин и повторяет все снова, затем ставит его на место. Пахнет ружейным маслом. Солдат запевает что‑то смутно знакомое, популярное несколько лет назад. Лейтенант тянется к ранцу у ног — что‑то на ее руке приковывает мой взгляд, и я вспоминаю о шкатулке с драгоценностями, которую ты держала у ног в экипаже, — выпрямляется и прикрепляет спереди к куртке две ручные гранаты. Их клетчатые фасеточные поверхности — точно пухлые плитки черного шоколада. Лейтенант снова закуривает.
Видал я охотничьи вылазки, что мало отличались от этой. Вседорожники с кондиционером вместо джипов с громоздким пулеметом, лошадиные фургоны вместо грузовиков, дробовики вместо автоматики. Но все‑таки мы придерживаемся темы; состав актеров для обеих сцен в основном совпадает. У лейтенанта свой стиль: рвется вперед, прячется за темными стеклами очков, губы сжимают сигарету, взгляд устремлен вдаль. И у людей ёе — свой боевой шик. Сживаются со странными предметами порой неуместного обмундирования: генеральская фуражка, золотые, но неопрятные эполеты, приколотые на гимнастерку, показная хвастливость черных округлых фанат, сплошь нацепленных на безрукавку, точно бляхи. Другие нелепые ошметки гражданских одеяний — кричащий жилет под камуфляжем, еще одна в военном смысле сомнительная кепка — должно быть, яхтсмена, — колечки от пивных банок в ушах вместо серег — многие из них, подозреваю, не просто амулеты, но и демонстрация индивидуальности.
И в каком‑то смысле они нас перещеголяли. Охота наша легкомысленна; просто игры для тех, кто располагает для подобных занятий временем, землей и деньгами. У лейтенанта — цель серьезнее, задача — гораздо важнее, чем любая из наших; сейчас на карту поставлена не просто жизнь или смерть нескольких разумных животных. Судьбы всех нас и замка свалены в кучу на шаткую чашу весов в ожидании вердикта, что принимается не законно, пусть как угодно предвзято, но единственно голой силой оружия.
Эти разрушительные времена несправедливы, и в подобных цивилизованных, ухоженных сельских краях обобществляют, унижая, то, чему не следует пошло угрожать. По‑моему, эта тошнотворная тревога и повсеместные увечья пришли из краев суровее, где реже строят то, что подвержено разрушению. Но, возможно, тут‑то и кроется изначальная наша ошибка; каждая вступившая в игру сторона поверить не могла, что мы опустимся до дикости, к которой прикипели.
Я спрашиваю себя, что у лейтенанта и ее людей в прошлом. Похоже, они — по крайней мере, полусолдаты, пусть и явно ополченцы, заботятся лишь о себе, не входят в большое подразделение, не испытывают видимой преданности великой идее. И все же, понимаю я, транспорт у них — армейский или бывший армейский. Солдатские банды, что бродят ныне по дорогам — от бандитов отличные лишь чуть‑чуть, — мы слыхали, по большей части, довольствуются конфискацией и использованием обычных все‑дорожников или пикапов (а может, у них просто выбора нет). У людей же лейтенанта, напротив, — нормальные армейские грузовики и джипы, а вооружение, похоже, из одного комплекта: несколько тяжелых пулеметов, автоматы, подствольники, соответствующие пистолеты. Я думал, что они добавят к своему арсеналу мои дробовики и ружье, но если и так, подобное оружие — явно не основной их выбор. Если вдуматься, они довольно дисциплинированы. Может, раньше были отрядом регулярной армии?
Решаю спросить. Смотрю на лейтенанта — она сидит, глядя прямо перед собой, глаза прячутся за черными очками. Быстро оборачивается, когда мы проезжаем перекресток с покосившимся, но все еще разборчивым указателем, потом снова смотрит вперед. Я размышляю, как лучше начать. Она достает серебряный портсигар, открывает, вынимает сигарету. Я перегибаюсь через торчащие колени Кармы.
— Вы позволите? — киваю я на портсигар, который она собирается закрыть.
Тёмноочковая маска разглядывает меня; я вижу собственное искаженное отражение. Её губы кривятся. Она протягивает мне портсигар:
— Конечно. Угощайтесь.
Беру сигарету; мы склоняемся друг к другу, она дает прикурить мне, прикуривает сама. Сигарета едкая и резкая на вкус; должно быть, год или больше сушилась до такой горечи. Я уже спрашивал себя, где лейтенант берет табак, подозревая, что имеется канал, пусть окольный и ненадежный, пусть во власти контрабандистов и сорвиголов, в края, где, возможно, по‑прежнему царят мир и видимость процветания, однако эти высохшие трубочки определенно похищены из разграбленных магазинов или отняты у перемещенных беглецов; никакого намека на свежие поставки.
— Не знала, что вы курите, Авель, — замечает она, перекрывая шум моторов.
— Изредка сигары, — отвечаю я, стараясь не кашлять.
— Хмм, — говорит она, затягиваясь. — Нервничаете?
— Немного, — отвечаю я. Улыбаюсь: — Вы‑то теперь, наверное, к таким вещам приучены.
Она качает головой:
— Нет. Некоторые просто цепенеют. — Она стряхивает пепел по ветру, снова смотрит вперед. — Но такие обычно вскоре умирают. Для большинства первый раз — хуже всего, потом на некоторое время становится лучше, если в промежутке успеваешь прийти в себя, но затем, обычно скоро, становится все хуже и хуже. — Она смотрит на меня, — Просто учишься это скрывать, вот и все. — Пожимает плечами. — Пока окончательно не свихнешься. — Снова затягивается едкой сигаретой. — У нас нет единого мнения: то ли лучше временами слегка сходить с ума и пытаться выбросить это из себя, пусть рискуя все потерять, то ли закупоривать в надежде, что обстоятельства пересилят, обрушится мир и можно будет переживать посттравматический стресс с удобствами.
Бог ты мой; они уже все обдумали.
— Страшный выбор, — замечаю я. — Но вас же, наверное, этому учили?
Она откидывает голову и издает звук — наверное, смех.
— К тому времени, когда пришли большинство из нас, в армии обучали несколько поспешно.
— А вы всегда?..
Трещит рация; она жестом останавливает меня и прижимает аппарат к уху. Провода из подставки рации тянутся под сиденье шофера. Я вдруг осознаю, что рация подзаряжается и работает лишь от моторов — то есть на топливе. Мне не слышно, что говорят, а ее ответ тороплив и краток, и его тоже разобрать не удается.
Лейтенант хлопает шофера по плечу и, наклонившись, шепчет ему на ухо; он принимается мигать фарами джипу впереди и машет рукой; лейтенант разворачивается назад, делая жесты грузовику.
Мы притормаживаем, машины съезжают на обочину. Мне приказано оставаться на обочине; я швыряю камешки в заболоченный кювет, а лейтенант поспешно совещается со своими людьми. Я выбрасываю окурок в неподвижную, глубокую воду; он шипит. Дальше затоплены целые поля, ирригационная и дренажная система всей равнины расстроены невниманием человека.
Лейтенант расстилает карту на капоте джипа, тычет в нее, жестикулирует и поворачивается по очереди к каждому солдату, называя по имени и отдавая приказы.
Мы продолжаем путь, вскоре сворачиваем на дороги поуже, потом на крутую тропу к небольшой долине. Лейтенант напряжена и разговаривать не желает; мои попытки возобновить диалог исторгают из нее лишь мычание и односложные ответы. Она больше не курит. Наш джип выезжает вперед, кто‑то уходит дальше пешком, а мы вскоре выезжаем к задам фермы на склоне холма; лейтенант выскакивает из джипа и исчезает в доме.
Через несколько минут она возвращается, подходит к одному из грузовиков сзади, и оттуда ей передают сумку, которую я узнаю. Та самая, куда я сложил дробовики и винтовку, когда мы ехали в экипаже. По виду — все еще тяжелая. Лейтенант тащит ее на ферму. У меня за спиной Карма взглядом бинокля ощупывает холмы и леса, напрягается, разглядывая горизонт, затем успокаивается. Я слышу, как он шепчет:
— Пугало.
Лейтенант возвращается без сумки.
— Нормально, — говорит она остальным в джипе и достает ранец, что стоял у нее под ногами.
Оба грузовика и один джип паркуются в высоком трёхстенном амбаре, что открывается на двор. Лейтенант и я сверяемся с картой. Я показываю первую часть дальнейшего маршрута; с нами еще один солдат — лицо раскрашено зелеными, черными и желтыми штрихами. Человек, которого я раньше не видел, — судя по одежде и манерам, фермер, — открывает конюшню и выводит десяток лошадей. Вперемешку старые и молодые, жеребята, кобылы и мерины. Две, похоже, чистокровные, и еще мускулистая пара с широкими, окаймленными шерстью копытами. Лошадей поменьше седлают; на широкие спины крупных наваливают снаряжение из грузовиков.
— Запрыгивайте, — говорит мне лейтенант, неумело взбираясь в седло черной кобылы и теребя поводья. Смотрит на меня сверху: — Вы же ездите верхом, правда?
Я сажусь на гнедого мерина одновременно с лейтенантом. Похлопываю мерина по шее и устраиваюсь, уже готов, а лейтенант все возится с поводьями и пытается нащупать второе стремя.
Я глажу гриву мерина и спрашиваю фермера:
— Как его зовут?
— Иона, — отвечает тот, уходя. Лучше б не спрашивал.
Мистер Рез и еще полдюжины солдат карабкаются на остальных лошадей.
Трое солдат садятся во второй джип и едут по дороге, куда направляемся мы. Двое остаются на ферме — охранять три машины. Один солдат — тот, что вместе с нами разглядывал карту, — уходит вперед на разведку. Берет с собой рацию, но никакого снаряжения и вооружен только ножом и пистолетом. Лошади выходят вперед, и мы отправляемся вслед за разведчиком вверх по холму, по крутому полю и в густой спутанный лес.
Лейтенанту удается притормозить лошадь, и на секунду она равняется со мной.
— Теперь очень тихо, ладно?
Я киваю. Она тоже, затем подстегивает кобылу и уезжает вперед.
Тропа сужается; ветки царапаются, цепляются и целят в глаза. Приходится пригибаться, уклоняться от них, и битюги терпеливо ждут, пока кто‑нибудь освободит их запутавшийся в ветвях груз. Наша сократившаяся команда тащится дальше, по тряским уклонам и подъемам — словно океанская зыбь отвердела и косо прилепилась к холму. В сумеречной полутьме под узором ветвей и темными башнями сосен воздух недвижен и тих. Лейтенант выезжает вперед, нескладная на своей черной кобыле. Хорошо сижу в седле один я. Мерин храпит, в холодном воздухе его дыхание летит вспять.
За нами, пытаясь утихомирить лязг ружей и справиться с лошадьми, мучаются, уже воюют бравые зверюги лейтенанта.
Ближе к арьергарду кого‑то рвет.
Мы останавливаемся у развилки, где ждет разведчик. Его штаны и каска будто пустили побеги веточек, еловых лап и травяных пучков. Мы с лейтенантом сверяемся с картой, касаясь друг друга ногами, наши лошади обнюхивают друг друга. Я показываю дорогу ей и разведчику. Водя пальцем по карте, замечаю, что рука трясется. Быстро убираю, надеясь, что лейтенант не заметила.
Мы движемся дальше по крутой и узкой тропе. По‑моему, сквозь мокрый лес просачивается запах смерти. В животе что‑то переворачивается, словно страх — дитя, которое существо любого пола способно выносить в кишках. Бесконечные впадины и взлеты низких путаных гребней — точно контуры человеческого мозга, обнаженные скальпелем под кровавыми пластами черепа, и каждый надрез открывает злокачественную мысль.
Над толстыми шкурами хвойных, за изломанным скопищем черных безлистых ветвей, из неба, когда‑то голубого, точно высосан цвет, и теперь оно — оттенка высушенных ветром костей.

Глава 12

Что‑то говорит мне: все обернется плохо. Тело знает (шепчет что‑то); древние инстинкты, та часть сознания, что звалась когда‑то сердцем или душой, судит о подобных ситуациях проницательнее интеллекта, в воздухе чует, точно знает: что бы ни зарождалось, явится одно лишь зло.
Я сам себя истязаю; все чувства воюют со всеми, желают к себе внимания, и самое крошечное возводит зал бьющихся зеркал, где чувствительность натянутых нервов устроила мне засаду. Пытаюсь угомонить обезумевший рассудок, но само существо мое словно утратило точку опоры. Что было прочно надежным, теперь текуче и иссыхает, и не за что схватиться — все растворяется в руках, оставляя полый сосуд, чья пустота лишь раздувает малейшие слухи об угрозе, наперегонки доставляемые израненными в кровь нервами.
Каждое тенистое пятно кажется притаившимися силуэтами вооруженных людей, каждая птица, порхающая меж ветвей, преображается в гранату, что метнули прямо в меня, каждый зверь, шуршащий в подлеске возле тропы, — прелюдия к прыжку, атаке или сокрушительному огню, сотрясающему мое тело, или же к руке, замыкающей глаза, и лезвию, безжалостно выхваченному и перерезающему горло. Нос и рот затоплены вонью лесного гниения, запахом грубых безжалостных мужчин, что лежат, готовясь открыть огонь, и ароматом гладко промасленных ружей: каждое забито смертью до отказа, каждое целится в нас — несомненно, как флюгер указывает направление ветра. И в то же время мне чудится, будто каждый звук нашего похода — дыхание лошадей, малейший шорох скользкого листа или треск веточки—с яростной дикцией вопит, вещает о нашем продвижении, обращаясь к лесам, холмам и равнинам.
Я закрываю глаза, стискиваю руки. Приказываю кишкам прекратить ворочаться. Одного солдата тошнило, говорю я себе. Я знаю; я слышал несколько секунд назад. Их лица были бледны весь день, никто ничего не ел с завтрака. Несколько человек уединялись за фермой — опустошиться с той или другой стороны. Нельзя сдаваться. Подумай, как стыдно: останавливаться, спешиваться, бежать в укрытие, скидывать брюки, а все будут смеяться, пока ты сидишь, вынужденный выслушивать их замечания. Подумай о лице лейтенанта, о ее чувстве победы, превосходства над тобой. Не допускай такого. Не сдавайся!
Тут мой мерин останавливается.
Я открываю глаза. Остановились все. Солдат, ранее посланный вперед, стоит у тропы, шепчется с лейтенантом. Она оборачивается, оглядывает строй конников. Делает знак рукой, за которым я не слежу, и двое спешиваются, торопливо шагают мимо меня. У обоих маскировочная краска на лицах, а формы утыканы травой. Один тащит длинный черный арбалет. Вот до чего мы опустились, думаю я.
Лейтенант отдает приказы; трое скачут вперед.
Лейтенант поднимает руку, показывает на часы и выкидывает пять пальцев. Я оглядываюсь и вижу, что большинство спешились. Несколько человек беззвучно исчезают в кустах. Эти люди, замечаю я, в своих нарядах выглядят более традиционно по‑солдатски; яркие детали одежды, под руку подвернувшиеся замковые сувениры исчезли целиком, сменились тусклой скукой бурого камуфляжа. Лейтенант смотрит на них, улыбается. Я легонько похлопываю Иону по шее, сажусь, скрестив руки. Лейтенант вновь отворачивается, смотрит на тропу, где исчезли трое солдат. Спина ее напряжена.
Я тихо соскальзываю с лошади и тихо шагаю через подлесок по склону, зная, что лейтенант за мной наблюдает. Останавливаюсь у дерева и расстегиваю ширинку. Стою, вроде бы готовый, затем смотрю вбок, будто бы только заметив ее взгляд. Секунду гляжу на нее, а затем прохожу чуть дальше, за высокий куст. Кажется, перед тем как скрыться, замечаю ее улыбку.
Наконец‑то. Я рывком расстегиваю ремень, сажусь и облегчаюсь. Удачный ветерок над головой тихим шепотом перекрывает звук. Я верно выбрал направление; воздух течет от тропы. Платок сойдет, конец ему настает.
Я возвращаюсь к остальным, аккуратно застегивая ширинку. Лейтенант по‑прежнему сосредоточенно смотрит на тропу. Я снова сажусь в седло; в точке, где, похоже, фокусируется взор лейтенанта, что‑то движется. Она опять делает знак остальным, и мы продолжаем подъем.
Вскоре мы минуем двух убитых часовых. Прятались в замаскированном окопчике поодаль от тропы, меж деревьев выше по склону. Их выволокли из гнезда, обмякших и дряблых, и оставили рядышком снаружи на покатой земле. Оба молоды, на обоих форменные штаны; одному арбалетная стрела проткнула левый глаз, другому так глубоко перерезали глотку, что голова почти отделена от тела. Если взглянуть пристальнее, у другого тоже перерезано горло — но изящнее, не так грязно. Двое наших солдат вытирают ножи о штаны убитых; явно горды. Лейтенант благодарно кивает и делает знак; тела отправляются обратно в окоп, падают вяло. Двум героям выводят лошадей, третий, разведчик, снова исчез.

Через десять минут мы находим пушку. По сигналу разведчика лейтенант собирает нас в низине; все спешиваются. Солдаты взваливают на плечи тяжелое снаряжение и берут оружие; лошади привязаны к деревьям. Лейтенант оглядывает своих, взгляд порхает по лицам, тюкам, винтовкам. Нескольким что‑то шепчет, улыбается, похлопывает по рукам.
Подходит ко мне и приближает губы к моему уху:
— Это опасный момент, Авель, — шепчет она. — Скоро будут стрелять. — Я чувствую ее дыхание на щеке, ощущаю, как плотность низкого шепота проникает в мягкие извилины хрящей и плоти. — Если хотите, можете остаться здесь с лошадьми, — говорит она, — Или пойти с нами.
Я поворачиваю голову, приближаю губы к ее уху. Темно‑оливковая кожа абсолютно ничем не пахнет.
— Вы мне доверите лошадей? — удивленно спрашиваю я.
— О, вас придется связать, — тихо отвечает она.
— Связать или заставить смотреть, — говорю я. — Вы меня балуете. Я пойду.
— Я так и думала. — Внезапно перед глазами — громадный зазубренный нож, лезвие в матовых полосах темной краски, лишь верхушка зубчатого края нага — волнистая сияющая линия. — Но теперь ни звука, Авель, — выдыхает она, — или это будет ваш последний звук. —Я отрываю взгляд от пугающего ножа и пытаюсь высмотреть в этих серых глазах иронию, но вижу лишь отражение стального лезвия, еще серее. У меня расширились глаза; я щурюсь и улыбаюсь как могу терпимо, но она уже отвернулась и ушла. Издалека ветер доносит ворчанье двигателей.
Мы оставляем лошадей, перебираемся через низкую насыпь и другую пологую низину, затем карабкаемся по крутому, изрытому корнями склону холма повыше; все громче рев моторов. На вершине склона, посреди сырых бурых папоротников, которые лейтенант и ее люди почти не потревожили, прокравшись с тонкой фацией, — я пытаюсь им подражать, — мы оказываемся над откосом.
Пушка стоит, припечатанная солнечным светом, на расстоянии всего лишь броска гранаты. Среди старых зданий рудника, окруженная руинами разорившегося предприятия, разъеденная сетка бурых узкоколеек, накрененная рахитичная деревянная башня с одиноким колесом на верхушке, шелушащиеся ветхие сараи с пустыми разбитыми окнами, перекошенные и просевшие рифленые стальные крыши и горстка помятых ржавых баков.
Одна пушка выглядит целесообразной и цельной; металлическое тело ее — тусклое, темно‑зеленое. Длиннее грузовиков, что остались на ферме. Покоится на высоких колесах с резиновыми шинами; под дулом — две параллельные длинные запечатанные трубы. Орудийный расчет прикрыт плоской плитой, огибающей казенник, где на широкой круглой платформе (судя по всему, она опускается, принимая на себя вес орудия) громоздится путаница колес, ручек, рычагов и два ковшеобразных сиденья.
Позади две длинные лопаты‑подпорки на шарнирах образуют буксирную дугу. Группа солдат цепляют ее к ревущему фермерскому трактору, а за ними, отключив мотор, ждет гражданский грузовик с открытым кузовом. Еще несколько человек в форме грузят в него сумки, тюки и ящики, курсируя между грузовиком и самым целым зданием рудника, двухэтажной кирпичной конструкцией — похоже, бывшей конторой. Всего я вижу человек десять; оружия ни у кого не заметно. В воздухе плывет дизельная вонь.
Подле меня лейтенант смотрит в бинокль, торопливо шепчет что‑то своим людям; приказы передаются вдоль линии в обе стороны через мою голову. Я ощущаю возбуждение, с которым она говорит; две группы солдат поспешно перебираются на другую сторону ниже вершины холма, их тени рассыпаются, темнотой вливаясь во тьму. Они движутся быстрее, чем на подходе, а шум перекрывается ревом моторов и благоприятным ветром. Лейтенант и оставшаяся треть отряда лезут в тюки, достают магазины и гранаты.
Я смотрю вокруг, на идеальную безжизненную синеву небес над головой, на массу темной хвои на охряном склоне за рудником, на рыжее солнце, что повисло на дальнем краю холма, словно пальцы, вцепившиеся в уступ, потом снова на пушку в тени западных холмов. Ее прицепили к трактору. Грузовик тронулся, шофер наполовину высунулся из открытой двери, и машина задним ходом движется вдоль рухнувшего здания к накрытому брезентом двухосевому трейлеру. Четверо солдат подбегают к нему сзади, пытаются сдвинуть к грузовику; не получается. Они смеются — голоса отдаются эхом, — качают головами, довольствуются тем, что подзывают грузовик руками.
Лейтенант внезапно цепенеет; наклоняет голову, точно слыша что‑то или ожидая услышать. Глядит на меня, хмурится, но, думаю, меня не различает. Кажется, я что‑то слышу. Может, далекая стрельба: не смутный гром артиллерии, но безжизненные щелчки огнестрельного оружия. Лейтенант устанавливает винтовку, щекой прижимается к ложе. Солдаты, лежащие рядом, видят это и тоже целятся.
Я вновь смотрю на людей у рудника. Прицепленный к пушке трактор не движется. У них, похоже, проблемы с точкой буксировки. Проходит полминуты.
Потом из кирпичного здания, размахивая ружьем и что‑то крича, выбегает солдат. Настроение мгновенно меняется; солдаты озираются, потом бегут; одни — к зданию конторы, другие к кабине грузовика, где шофер, стоя на подножке, глядит, судя по всему, прямо на нас.
Потом где‑то справа раздается выстрел, и земля под солдатами, что бегут к конторскому зданию, подпрыгивает и делает рывок в миниатюрном взрыве почвы и камня. Двое падают.
Лейтенант шипит, затем ее винтовка извергается, выплевывая пламя и вбивая мне в голову два гвоздя боли. Я затыкаю уши пальцами, непроизвольно зажмуриваюсь, ныряя вниз и назад. Последнее, что я вижу на руднике, — ветровое стекло грузовика, разбитое в белизну, испещренное большими черными дырами, и отброшенного назад шофера — он падает и корчится, словно его ударили в живот копытом.
Стрельба продолжается некоторое время, перемежаясь резким грохотом фанат, падающих меж зданий рудника; я выглядываю и вижу, как лейтенант останавливается перевернуть магазин, затем снова — сменить пару на другую, скрученную лентой, лежащую под рукой; каждое движение — с плавной, неторопливой ловкостью; винтовка рявкает, едва прерываясь. В воздухе воняет чем‑то горьким и едким. Пара взрывов позади и внизу — должно быть, ответный огонь, и я, кажется, слышу треск рации лейтенанта, но она сама то ли не обращает внимания, то ли не слышит. Вскоре единственный оставшийся звук — выстрелы лейтенанта и ее людей.
Потом и он смолкает.
В ушах звенит тишина. Я полностью открываю глаза, смотрю на лежащий ничком силуэт лейтенанта. Она оглядывает лежащих рядом. Все озираются, проверяют. Похоже, никто не ранен.
Я подползаю к оставленному мною тоннелю примятого папоротника на краю откоса и смотрю на рудник. Там курится дымок. Некоторые окна конторского здания точно разъедены — металлические рамы погнуты, обрамляющие их камни выбиты до скоб, землю усеяли сколки и обломки оранжевых кирпичей. Грузовик выглядит так, будто великан обмакнул громадную кисть в черную краску, а затем ткнул в капот, разбрызгивая по металлу черные пятна. Из решетки и дыр в крышке поднимается пар. Темная лужа дизельного топлива медленно ползет из‑под грузовика, точно кровь из‑под трупа. Трактор накренился, большое заднее колесо и оба передних пробиты. Повсюду растянулись упавшие тела, некоторые уронили оружие, другие еще сжимают его в руках.
Потом вдруг — движение в дверях конторы. Выброшено ружье, оно падает и скользит вдоль рельсов. Что‑то бледное трепещет в дверном сумраке. Лейтенант шепчет. Из здания, хромая, выходит человек — окровавленное лицо, одна рука болтается, другая машет чем‑то вроде листа белой бумаги. В него стреляют справа от нас, его голова откидывается. Он падает мешком цемента и лежит неподвижно. Лейтенант досадливо хмыкает. Что‑то кричит, но слова теряются в шуме стрельбы с верхнего этажа конторы. Ответный огонь с нашего правого фланга выбивает пыль из кирпичей вокруг окна, а затем — громкий выстрел, что‑то пролетает над трактором, пушкой и грузовиком и исчезает в том же отверстии; взрыв раздается почти тут же, исторгая из окна быстрое облако мусора и вытрясая пыль из карнизов рифленой стальной крыши.
Затем вновь наступает тишина.
В глубоком закатном свете я стою на тропе у входа на территорию рудника; небо — охлажденная бирюзовая чаша над темными, безмолвными толпами деревьев. Солнечный свет медлительно ползет вверх по склону, отступая пред тенями. Воздух благоухает, полнится запахом сосновой смолы, что вытесняет вонь дымящихся гильз. Под ногами скрежещет тускло‑красный гравий — я поворачиваюсь осмотреть сиену смертоубийства.
Наблюдаю, как люди лейтенанта опасливо осматривают распростертые на земле фигуры, с ружьями на изготовку ощупывают и обыскивают тела, забирают оружие, патроны и все, что им по душе. Один упавший стонет, перевернувшись на спину, и его утихомиривают ножом; дыхание вздохом булькает из раны. На удивление мало крови.
Лейтенант проверила пушку; та оказалась невредима; мистер Рез, видно, восхищен, взбирается проверить управление, крутит металлические колеса, тянет за рычаги, тащит блестящую стальную ручку замка на винтах, открывает и сует голову внутрь. Лейтенант пытается говорить по рации, но вынуждена взобраться на склон, чтобы связь наладилась. Прицеп грузовика открыт; внутри ящики с патронами и заряды для полевого орудия.
Фургон опустошенного грузовика приносит новые плоды: снаряжение, какое‑то оборудование, провиант и несколько ящиков вина, по большей части — уцелевшие.
На тропе появляется джип с фермы; его появление возвещается криком часового, которого лейтенант выставила на склоне. Солдаты в джипе вопят, хохочут, хлопают по спинам тех, кто брал рудник, рассказывают о своей перестрелке: устроили другому грузовику сюрприз — чуть дальше по тропе сюда. Рассказывают байки, обмениваются шутливыми выпадами, и в воздухе витает облегчение, очевидное и острое, как аромат сосен. Они убили десятка два человек, если не больше. А взамен — одно легкое ранение, уже промытое и перевязанное, кость не задета.
Что‑то движется у меня под ногами. Опускаю взгляд и вижу, что у ног тяжело и неловко, словно еще один раненый солдат, ползет пчела, слепо карабкается на холодный гравий, в своем толстом мохнатом мундире умирая под натиском наступивших холодов.
Снова крик со склона, и снизу ревет мотор. Мигая фарами, к нам спешит грузовик с фермы. Он громыхает прямо на меня; приходится отступить с тропы, и он с рычанием катится мимо. Шатко разворачивается посреди рудника и скрежещет тормозами. Я смотрю туда, где проехали колеса, ожидая… но пчела, невредимая, ползет дальше.

Вскоре мы уезжаем; грузовик везет пушку, трофеи и нас, а джип едет впереди и тащит тяжелый прицеп с боеприпасами. На ферме второй грузовик принимает бремя прицепа, а фермеру беззаботно сообщают, где он найдет своих лошадей. Он мрачен, однако у него хватает ума придержать язык.
Лейтенант снова садится в джип; меня оставляют позади во втором грузовике с оживленными солдатами; мне в руку суют бутылку вина и предлагают сигарету; мы трясемся по дороге в густеющую тьму под деревьями.
И последний акт — как раз перед выездом на первое прямое шоссе; удар по тормозам, впереди стрельба, и все нащупывают ружья и каски. Затем крики — все улажено.
То был пикап с товарищами убитых на руднике, их расстреляли, едва они успели окликнуть приближающиеся фары. Отправлены на тот свет, и тоже без вреда для людей лейтенанта, лишь один сумел выскочить из продырявленной пулями машины и умер, ничком упав на дорогу. Загоревшийся пикап сдвинут на обочину первым грузовиком, замер на боку в задушенной сорняками канаве под деревьями и трещит разрывами патронов. Мы оставляем его пылать в ночи и с песнями отчаливаем.

Мы едем домой по длинному прямому шоссе; некоторое время я смотрю на далекое пламя. Пылающий пикап, кусты, нависшие деревья и все вокруг, что обречено погибнуть в их жару, расцветают погребальным костром, что растет и не растет; дрожащий, вздымающийся пожар колотит в ночное небо и расползается, а мы умаляем его, уезжая все дальше, и вся эта неустойчивая груда кажется неподвижной, а яростно неповторимое пожирание — на какой‑то миг устойчивым.
Но потом из холодной тряски открытого кузова, что дико раскачивается на поворотах меж давно брошенными машинами, я смотрю, как внезапно уступает все, что мы отдали звездному ночному взору, и ослепительные языки пламени увядают.
Я не пою, не кричу, не пью и не смеюсь с веселой шайкой, с которой сижу на боковой скамье грузовика. Нет, я жду засады, крушения или кульминации, которые не наступают; в шумном ночестоянии мы сворачиваем на подъездную аллею, и я ощущаю гору замка с изумлением и тоской, определенно с разочарованием.

Глава 13

Ладонь охватит череп плотно, затянут кости кость покровом. Говоря это, схватываем то.
В каждом из нас вселенная, тотальность бытия объята всем, что есть у нас и что придает ей смысл; серая сморщенная грибная масса зачерпнута костлявой чашкой, что не больше малюсенького котелка (людям лейтенанта заглянуть бы в ребристую и жирную черноту жестяных касок — увидеть космос). В самые солипсические свои моменты я допускаю, что мы в этом сплющенном шаре не только все испытываем — мы же все в нем и создаем. Может, сами придумываем себе судьбы, и значит, в известном смысле, заслужили все, что случается с нами, ибо нам не хватило ума придумать что‑то получше.
Поэтому, когда мы, невзирая на мое предощущение гибели, несокрушенными, не попавшись в засаду, возвращаемся в замок и находим его крепким и цельным и внутри него все в порядке, ужас мой исчезает дымкой на ветру, и меня заполняет странный триумф и даже, напротив, оправдание. Как всегда, пребывая в этом жгуче самоотносимом настроении, я решаю, что какая‑то бдительная сила воли вечно толкает мою жизнь по безопасному и правильному пути, и теперь она восторжествовала над полуощутимыми причудами настоящего, что могли привести к опасности. Может, я охранил лейтенанта и ее людей от катастрофы, что обрушилась бы на них без меня; может, я и впрямь был их проводником — в большей степени, чем они думают.
И все же, пока нас с ревом потряхивает по аллее, где фары высвечивают тоннель меж серых безлистых деревьев, я рассматриваю эту гипотезу и нахожу ее, говоря снисходительно, маловероятной. Слишком четкая, слишком самодостаточная; из тех обманчивых поверий, что мы чествуем, хотя они не делают нам чести, чье единственное определенное действие — заставить нас прийти к тому, что нам не идет.
Грузовики тормозят перед замком, солдаты выпрыгивают, смеются, кричат и шутят. Хлопают откидные борта, гремят цепи, пушка отомкнута, трофеи с рудника подняты, выгружены и унесены, а солдаты, что оставались в замке, кидаются приветствовать тех, кто вернулся из боя. Их хлопают по спинам, шутливо тычут кулаками, неуклюже обнимают; звякают и поднимаются бутылки, и сиплый облегченный смех наполняет ночной воздух парами дыхания.
Я спокойно спускаюсь, неспособный присоединиться к этому братанию. Я ищу тебя, моя милая, — может, ты в этой радушной толпе или просто выглядываешь из окна, но тебя не видно. Вот лейтенант — улыбается возле свежеобретенной пушки
149
посреди шумного дружелюбия, с внимательным одобрением озирает свою буйную команду, явно что‑то обдумывает. Кричит, стреляет в воздух, и во внезапно павшей краткой тишине пред повернутыми к ней лицами объявляет вечеринку, праздник.
Принесите еще вина, командует лейтенант; в лагере перемещенных добудьте партнерш для танцев, пусть слуги приготовят лучший пир из того, что найдется, и зарядите генератор драгоценным топливом — пусть горят огни замка; сегодня мы все веселимся!
Солдаты вопят от радости, воют на луну и возносят к небесам оружейные дула, паля оглушительным треском согласия, feu de joie *,  что поднимет и мертвого.
* Салют (фр.). 
Торопливая дискуссия между лейтенантом и мистером Резом; они стоят возле пушки и смотрят на мост через ров, а солдаты мчатся от грузовика к замку, по двое неся ящики, выставив руки для равновесия; другие взваливают на плечи канистры с топливом и направляются в конюшню, а оставшееся большинство — направив фары грузовика на лагерь беженцев, — шагают меж палатками, приглашая, а точнее, вынуждая женщин присоединиться к торжеству. Я слышу крики, причитания и угрозы; начинается драка, трещат черепа, однако обходится без выстрелов. Солдаты возвращаются, за руку волокут партнерш; одни обмякли, другие бранятся, третьи на ходу не попадают в рукава, четвертые подпрыгивают на траве и гравии, пытаясь натянуть туфли. Лица покинутых мужчин мрачно и отчаянно глядят из затемненных палаток.
Лейтенант и ее заместитель полны решимости; будут пробовать. Пушку отцепляют от грузовика и вновь присоединяют к джипу.
Улов лейтенанта надлежащим образом волочится: урчащий мотором джип тянет, тащит его в стальнозубую пасть замкового лица. Неуклюжий артиллерийский артефакт еле пролезает, колеса выворачивают камни из балюстрады моста, и те плюхаются в черный ров, длинный ствол скрежещет по дну перехода под старой караулкой. Колеса джипа скользят по дворовой брусчатке, и пушка, видимо, застревает, но солдаты с хохотом толкают и пихают, она выцарапывается наружу и останавливается у колодца на опустевшем дворе. Огромный ствол поднят, чтобы не мешаться на дороге, и два зевнувших рта — колодца и пушки, окруженный камнем и оправленный сталью, — распахнуты в ночь безмолвной ораторией плохо спевшихся калибров.
Второй джип тоже протискивается во двор, таща за собой прицеп с боеприпасами, окруженный солдатами, что ведут бледных женщин и девочек, — некоторые в дневной одежде, другие в ночном облачении.
Солдаты зажигают факелы, машут свечами, распахивают двери комнат и швыряют в камины толстые поленья. Другие снаружи ставят грузовики в конюшню и заводят генератор, затопляя замок электрическим светом и заставляя нас всех моргать в непривычном сиянии. Они возвращаются, затем опускают и запирают кованую решетку. Еще не проснувшихся слуг вытаскивают из постелей, в очагах на кухне разведен огонь, кладовые обысканы, а из погребов принесены охапки бутылок. Двойные двери бальной залы распахнуты настежь, обнаружены пластинки, и вскоре пространство наполняет музыка. Плоды моих вкусов, как вскоре выясняется, им не подходят, и из комнат прислуги добываются более уместные напевы.
Лейтенант опускает длинные шторы, дабы свет не сбежал наружу, и тихо приказывает нескольким солдатам, разумеется, веселиться изо всех сил, однако сменять друг друга на крыше, на случай если пирушка привлечет к нам ненужное внимание.
Солдаты складывают оружие, гранаты, снимают куртки, патронташи и обрывки обмундирования. Они роются в гардеробах и комнатах наверху, и вскоре на лестнице появляется группа, нагруженная одеждой — нашей и наших предков. Сорочки, рубашки, платья, брюки, пиджаки, меховые накидки, шали и пальто — шелк, парчу, бархат, лен, кожу, норку, горностая, шкуры и меха десятка других видов зверья сбрасывают, раскапывают, натягивают, требовательно изучают и неохотно принимают; женщины ковыляют на высоких каблуках, их заставляют надеть чулки, баски и древние корсеты. Появляется коллекция шляп. Солдаты и их свита пускают побеги плюмажей и перьев, обрастают шлемами и вуалями; головные уборы, собранные со всего полушария, пляшут в огнях. Некоторые затягиваются в доспехи и дребезжат, пытаясь все же танцевать. Двое в вестибюле изображают драку на мечах, хохочут, когда лезвия вышибают искры из голых стен; разрубают картину, пытаются резать свечи пополам. Лейтенант качает головой, приказывает убрать мечи, пока не поранили себя или других.
Я направляюсь к лестнице на поиски тебя, моя милая, однако лейтенант, улыбаясь, с полным бокалом в руке, хватает меня за руку, едва я преодолеваю первую ступеньку.
— Авель? Вы же не собираетесь нас покинуть? — На ней опять старая мантия, и при каждом движении кровавая подкладка трепещет в черноте.
— Я хотел проведать Морган. Я ее не видел. Она, должно быть, напугана.
— Позвольте мне, — отвечает она. — Почему бы вам не присоединиться к празднику? — Она бокалом обводит бальную залу; грохочет музыка, прыгают и скачут тела.
Я смотрю, затем выдаю скупую страдальческую улыбку.
— Быть может, я присоединюсь к вам позже.
— Нет. — Она качает головой. — Определенно сейчас, — произносит она. — Точно. — Тянет руку к подходящим Луцию и Ролансу — у одного в руках громадный поднос с едой, у другого поднос поменьше, полный открытых винных бутылок. Она берет бутылку, затем гонит слуг дальше, в залу. Впихивает бутылку мне в руку. — Займитесь чем‑нибудь полезным, Авель, — предлагает она. — Наполните ребятам бокалы. На сегодня это ваша работа. Бармен. Справитесь? Вам это под силу, а?
Видимо, она уже пьяна, хотя времени у нее почти не было. Начала в джипе на обратном пути, или, может, наша храбрая лейтенант не умеет пить? Я бросаю взгляд на бутылочную этикетку, пытаясь распознать год.
— Я полагал, что заработал себе на хлеб, будучи сегодня вашим проводником.
— В нормальной ситуации так оно и было бы, разумеется, — отвечает она, поднимаясь ступенькой выше меня и рукой обвивая мне шею, — Но парни стреляли, а вы нет, и к тому же обычно у них не бывает балов в замках. Будьте хорошим хозяином, — добавляет она, тыча бокалом мне в грудь, расплескивая вино на жилет. — Ой. Простите. — Она хлопает по пятну, трет рукой, — В стирке отойдет, Авель. Но будьте хорошим хозяином; хоть раз в жизни побудьте слугой; принесите пользу.
— А если я откажусь?
Она пожимает плечами, хмурится почти мило.
— О, я ужасно расстроюсь. — Отпивает, разглядывает меня поверх бокала, — Вы же не видели, как я теряю терпение, не так ли, Авель?
— Упаси боже, — вздыхаю я. Гляжу вверх на восходящую лестничную спираль. — Пожалуйста, передайте Морган, чтобы не беспокоилась. И прошу вас, не заставляйте ее спускаться, если она не хочет. Она иногда стесняется людей.
— Да не волнуйтесь вы, Авель, — отвечает лейтенант, похлопывая меня по плечу, — Я буду сама благовоспитанность. — Она кивает на шумную залу и подталкивает меня в спину. — Идите же, ну, — говорит она, поворачивается на каблуках и скачет вверх по ступенькам.
Я гляжу ей вслед, затем неохотно вхожу в залу. Любитель вакханалий, брожу среди кутил, наполняю им бокалы, опустошаю одну бутылку и беру из буфета следующую. Судя по состоянию пола, проливают не меньше, чем выпивают. Я тружусь, и сумасбродство табора то благодарит, то игнорирует меня. В любом случае, не всем потребны мои услуги; некоторые сжимают в кулаках бутылки и пьют прямо из них. Партнерш поначалу обхаживают, уговорами и угрозами заставляя выпить, затем постепенно, увлекаемые музыкой, танцем и горластым солдатским хвастовством, некоторые расслабляются, танцуют и пьют уже ради собственного удовольствия.
За стеной, в пыли частично уничтоженной столовой, где под ногами тоже мокро, выставляются подносы закусок, мяса и сластей — и все это почти моментально уничтожается. Поразительное количество и разнообразие, и так быстро; подозреваю, имеющиеся в замке запасы консервов этой ночи не переживут.
Раздается вопль — в бальной зале из‑под пыльной простыни является рояль. Солдат вытаскивает стул, садится, хрустит пальцами и — музыка стихает, затем выключается, — заводит какую‑то усердную, разболтанную сентиментальную песенку. Я стискиваю зубы и беру с полного подноса еще пару бутылок. Обнаружена гитара; какая‑то женщина вызывается играть. Из стены выдран барабан полковой расцветки, и молодого Роланса заставляют стучать по избитой коже. Оркестр из солдата, слуги и беженки играет, как и ожидалось, нестройно, громко и дико.
Появляется лейтенант; она ведет тебя. Я замираю, не долив бокала, смотрю. Ты надела атласное бальное платье цвета морской волны, руки затянуты в длинные топазовые перчатки, волосы собраны наверх, на горле поблескивает бриллиант. Лейтенант тоже переоделась — теперь она в смокинге, брюках и галстуке‑бабочке. Цилиндра и трости, видимо, не нашла. Мой костюм; великоват, но это ее, похоже, не смущает. Музыка медлит: пианист встает посмотреть, как ты входишь. Солдаты лейтенанта гикают, вопят и хлопают. Она кланяется — лишь слегка подчеркнуто, — отвечает на их насмешки, берет бокал вина, второй вручает тебе, а затем приглашает нас всех продолжать.
Гитаристка отправляется танцевать; оркестр устраивает продолжительный перерыв, и вновь включаются записи. Винные бутылки курсируют из подвалов на подносы, затем в руки, и содержимое их хлюпает в бокалах и глотках. В зале теплеет, музыка становится громче, горы еды уменьшаются, одни солдаты ведут своих женщин танцевать, другие — вверх по лестнице, а третьи развлекаются, будто застенчивые дети, исчезая и появляясь, держа в руках какую‑нибудь новую игрушку из недр замка. Вопящие солдаты с грохотом съезжают вниз по лестнице на подносах; старинный бурый деревянный глобус с картой древнего мира снят с подставки — его пинают, и он катается по зале; со стены содраны две пики, на концы насажены диванные подушки, и двое размахивают ими, оседлав сервировочные столики, которые их товарищи катают туда‑сюда по Длинному Залу: дерутся, хохочут, падают, вдребезги бьют вазы, урны, рвут ковры и сдирают со стен портреты.
В центре зала лейтенант танцует с тобой. Музыка замирает, лейтенант отводит тебя к стене наполнить бокалы, и я подхожу вас обслужить. Откуда‑то сверху доносится чудовищный грохот, затем смех. Над головой что‑то катится и громыхает — слышно, даже когда возобновляется музыка.
— Ваши люди превратились в вандалов, — обращаюсь я к лейтенанту, наполняя ей бокал и пытаясь перекричать весь этот шум, — Это наш дом; они его рушат. —Я бросаю взгляд на тебя, но ты, широко распахнув глаза, равнодушно наблюдаешь за скачущими, хлопающими, катающимися по полу танцорами. Один солдат глотает что‑то пахнущее парафином и плюет, выдувая огонь. У стены возле окна, наполовину скрытые шторой, совокупляются двое. Снова грохот наверху, — Вы приказали им хорошо обращаться с замком, — напоминаю я. — Они вас не слушаются.
Лейтенант смотрит вокруг, серые глаза мигают.
— Издержки войны, Авель, — лениво ворчит она. Пристально смотрит на тебя, затем улыбается мне. — Приходится время от времени спускать их с поводка, Авель. Люди, с которыми вы сегодня ездили, вероятно, думали, что умрут. Но они живы, они победили, получили приз и даже в кои‑то веки не лишились друзей. Они пьяны оттого, что выжили. А чем, по‑вашему, им следует заняться? Выпить чашку чая и пораньше лечь в постель с хорошей книжкой? Взгляните на них, — Она машет бокалом в сторону толпы. Говорит она невнятно, — У нас есть вино, женщины и песня, Авель. Завтра они могут погибнуть. А сегодня убивали. Они убили кучу людей, таких же, как они; они сами могли быть этими людьми. Они пьют и в память о них тоже — если б вдумались; или чтобы забыть о них; что‑то в этом духе, — добавляет она, хмурясь и вздыхая.
Солдат, что пытался выдувать огонь, поджигает себе волосы; он вопит и носится кругами; кто‑то пытается накинуть на него белую шубу, но промахивается. Другой солдат хватает горящего и тушит, опустошив винную бутылку ему на голову. Снаружи кричат: что‑то с грохотом приближается, катится по круглой каменной лестнице и на полпути со звоном разбивается.
— Я ужасно сожалею, что они устроили тут некоторый кавардак, — говорит лейтенант, переводя взгляд с меня на тебя. Пожимает плечами. — Мальчишки есть мальчишки.
— Так вы ничего не сделаете? Не остановите их? — спрашиваю я. Солдат взбирается сбоку на огромный гобелен против окон. Снаружи, в вестибюле, еще один пытается встать на плечи товарищу и сцапать с люстры нижнюю хрустальную подвеску.
Лейтенант качает головой.
— Это же просто вещи, Авель. Просто хлам. Жизнь тут ни при чем. Просто хлам. Простите. — Она забирает у меня бутылку, доливает в свой бокал и отдает бутылку обратно. — Придется вам принести еще вина, — замечает она, поставив бокал на сервант. Забирает бокал у тебя, отодвигает, берет тебя за руку, спрашивает: — Потанцуем?
Ты уходишь с нею, она ведет тебя на площадку, другие танцующие пары расступаются. Тот солдат, что взбирался на гобелен, соскальзывает, цепляется и орет, когда от гобелена отрывается длинный кусок; ткань рвется сверху вниз, а солдат с хохотом падает на стоящий внизу сервировочный столик с тарелками и стаканами.
Я разливаю вино по бокалам в столовой и вестибюле, наблюдая, как вокруг меня постепенно увядают и распадаются сокровища замка. Тот звук, словно наверху что‑то катится и бьется, — это громадная двухвековая керамическая урна, привезенная из другого полушария моим предком, — еще одна издержка войны, разъединенная теперь, разбитая в черепки и пыль, лежит поблескивающей дорожкой куч и груд мусора, разлилась по нижней половине лестницы замерзшим водопадом пыли и глазури.
Они стаскивают со стен портреты — вырезают головы и суют собственные покрасневшие физиономии. Один, неустойчиво пошатываясь, пытается танцевать со статуей белого мрамора; сияющая восхитительная обнаженная фигура, четвертая Грация; солдаты радостно орут, когда он спотыкается и упускает свою добычу — статуя падает, ее белоснежная безмятежность покорно ему отдается; она ударяется о подоконник и разбивается; голова откатывается, обе руки сломаны. Они поднимают солдата и приделывают мраморную голову статуи к доспехам вместо шлема. Один солдат стоит на самом широком ободе люстры — она раскачивается звякающим маятником ослепительного света, а высоко вверху трещит крепеж.
Девы и матроны из лагеря беженцев, поначалу разъяренные, теперь пошатываются и носятся, хмельно визжа, раскрывают негордые рты и ноги, ублажая солдат лейтенанта. Опять кто‑то пьяно дерется на мечах: инстинкт трезвости заставил их не вынимать оружие из ножен. Во дворе под наблюдением сморщенных лиц дважды обездоленных мужчин, что глядят сквозь запертую решетку, солдаты разбивают бутылку вина о ствол артиллерийского орудия и нарекают его «Лейтенантов Хер».
Один проигрывает лестничную гонку на подносах; его торжественно выносят в открытые ворота — изнервничавшиеся мужья и родители разогнаны парой выстрелов в небо, — и сбрасывают в ров. Женщин валят в постели наших гостевых апартаментов; желудки, полные вина и пищи, извергаются во дворе, в туалетах, в вазы и на подносы.
Далеким гостем пиршества жужжит генератор. Огни мигают, музыка вспухает и изливается через край, и залитый светом пыльный вестибюль, переполненный праздным, ноющим весельем, оглашается эхом.
Лейтенант танцует с тобой, ведет тебя. Ты смеешься, бальное платье разлетается холодным синим пламенем, шелковой водяной пеной в хрупком воздухе. Я стою, смотрю, не вмешиваюсь. Мой взгляд следует за тобой, преданный, упорный, лишь случайно сбиваясь на других. Предо мной вырастают уроды, хлопают по спине, суют в руку бутылку доброго вина, приглашают выпить; выпей это и это, на, покури, давай танцуй; потанцуй с этой, с ней, вот — выпей. Меня хлопают, целуют и усаживают за рояль. Выливают на меня бокал, нахлобучивают на голову шлем с плюмажем и просят сыграть. Я отказываюсь. Они решают, что это из‑за по‑прежнему бьющейся музыки, и с криками и спорами ее выключают. Ну вот. Теперь можешь сыграть. Сыграй нам. Сыграй нам что‑нибудь. Сыграй.
Я пожимаю плечами и отвечаю, что не могу; это умение не входит в число моих талантов.
Под руку с тобой появляется лейтенант; вы обе сияете, горите общим мягким ликованием. Она сжимает бутылку бренди. Ты держишь клочок картины; ваза с цветами, тусклая и нелепая в твоих руках.
— Может, сыграете, Авель? — кричит лейтенант, склонившись ко мне; ее вспыхнувшее лицо сияет, плоть изнутри покраснела от вина, как и белая сорочка снаружи.
Я повторяю свои объяснения.
— Но Морган говорит, что вы виртуоз! — кричит она, размахивая бутылкой.
Я перевожу взгляд на тебя. Я узнаю это выражение лица — теперь мне кажется, я влюбился, был пойман им прежде, чем сам это понял; тот же изгиб губ, чуть приоткрытых, уголки напряжены и приподняты зародышем улыбки, глаза прикрыты, темные веки опушены — водянистые полукруги, что легко и доверчиво лежат в спокойной влаге. В этих глазах я ищу оправдания или признания, мельчайшей перемены, предшествующей напряжению или раскрытию этих губ, что могли бы озвучить сожаление или даже сочувствие, — по ничего не нахожу. Я посылаю тебе печальнейшую улыбку; ты вздыхаешь и приглаживаешь растрепавшиеся волосы, потом отворачиваешься, глядишь на профиль лейтенанта, на изгиб ее щеки над высоким белым воротником. Лейтенант кулаком тычет меня в плечо:
— Ну же, Авель; сыграйте нам что‑нибудь! Публика ждет!
— Очевидно, скромность моя бесполезна, — шепчу я.
Я вытряхиваю из кармана платок; мужчины и женщины, оставшиеся в зале, толпятся вокруг рояля, а я стираю с клавиш объедки, пепел и винные пятна. На белых засохли несколько капель. Я смачиваю платок слюной. Гладкая мерцающая поверхность слоновой кости выцвела до желтоватого оттенка стариковской шевелюры.
Публика уже теряет терпение, шаркает и ворчит. Я запускаю руку в инструмент, беру со струн бокал и отдаю кому‑то сбоку. Сгрудившиеся вокруг мужчины и женщины фыркают и хихикают. Я кладу руки на клавиши — обломки бивней, выдернутые из мертвых зверей, слоновье кладбище среди темных, как душа, деревянных колонн.
Я начинаю играть мелодию, нечто легкое, ломкое почти, но со своим ритмом, изящно парящее — и оно непринужденно, по своему собственному внутреннему пути изливается сладкой горечью задумчивого финала. Собравшиеся замолкают; что‑то приглушает их энергичное стремление к веселью, словно ткань, наброшенная на клетку куролесящей певчей птицы. Мои руки обдуманно осторожны и ласковы, нежный танец пальцев по клавишам — сам по себе крошечный прекрасный балет, гипнотическое оперение плотью объятой кости, что гладит слоновую кость, их текучая грация словно естественна, словно не отнимает обретение ее полжизни занятий и тысячи арифметически нудных повторений бесплодных гамм.
В той точке, где внутренние законы пьесы должны были вывести ее структуру к восхитительно прекрасной торжественности главной темы и нежной развязке, я решительно ее меняю. Руки мои были парой нежных крыльев, парящих над каждым осколком воздуха над клавиатурой в отдельности, серьезных и прекрасных. Теперь же они превращаются в люмпенские когти, громадные изогнутые скрюченные лапы, которыми я дурацки марширую по тротуару клавиш: раз‑два, раз‑два, раз‑два. А тема — в ней еще узнается прежний изящный гибкий контур — оборачивается безмозглым механическим автоматоном с нестройными диссонансами и грубо сцепленными гармониями, что бьются и шатаются сквозь мелодию, и неуклюжесть их, отголосок прошлой красоты, напоминает уху о нежной стройности, насмехаясь над ним сладостнее, оскорбляя слушателя больше, чем могла бы абсолютная смена мелодии и ритма.
Некоторые мои слушатели ушли по пути безвкусицы так далеко, что могут лишь таращиться, ухмыляться и кивать — марионетки на струнах, что я задеваю. Большинство, однако, чуть отодвигаются или вглядываются в меня, досадливо восклицая и качая головами. Лейтенант же просто кладет руку на крышку; я успеваю отдернуть пальцы прежде, чем крышка с грохотом захлопывается. Я поворачиваюсь вместе с табуретом.
— Я думал, вам понравится, — говорю я; повышенный голос и поднятые брови изображают невинность. Лейтенант резко замахивается и бьет меня по лицу. Довольно сильно, надо сказать, хотя с какой‑то бесстрастной властностью: так умелый глава большого семейства бьет старшего отпрыска, дабы удержать остальных в повиновении. Хлопок утихомиривает собрание еще эффективнее, чем мои музыкальные выходки.
Щеку жжет. Я моргаю. Поднимаю ладонь к щеке — там чуть‑чуть крови. Полагаю, от кольца белого золота с рубином. Она меряет меня уничтожающим взглядом. Я смотрю на тебя. Ты, похоже, несколько удивлена. Сзади кто‑то хватает меня за плечи, и лицо мне омывает сквозняк зловонного дыхания. Другая рука вцепляется мне в волосы, оттягивая голову назад; солдат рычит. Я пытаюсь не отводить взгляд от лейтенанта. Она поднимает руку, глядя на человека за моей спиной. Качает головой:
— Нет, оставьте его. — Смотрит на меня. — Какой стыд, Авель; испортить такую чудную мелодию.
— Вы считаете? Мне казалось, я ее улучшил. Это же просто мелодия, в конце концов. Жизнь тут ни при чем.
Она хохочет, откинув голову. В глубине рта мерцает золото.
— Да, Ав, пожалуй, — отвечает она. Бутылкой машет в сторону клавиш, — Тогда играйте. Играйте что хотите. Это наша вечеринка, но рояль ваш. Решайте сами. Нет. Вальс. Сыграйте вальс. Мы с Морган потанцуем. Вы умеете играть вальс, Ав?
Я смотрю на тебя, милая моя. Ты щуришься. Я пытаюсь разглядеть в твоих глазах отблеск понимания. Наконец слегка кланяюсь:
— Вальс — Встаю, открываю табурет и листаю ноты внутри. — Ну вот.
Поднимаю крышку и ставлю ноты на пюпитр. Играю по нотам. Читаю, играю, порой добавляя скучную завитушку, просто проводник значков на бумаге, звуков в голове композитора, структуры произведения; предлог для объятия, фонограмма для кокетства, ухаживаний, спаривания и поисков судьбы.
Закончив, я оглядываюсь, но вас с лейтенантом нет. Солдаты и их пошатывающиеся завоевания аплодируют, затем мужчины наваливаются на меня, хватают, связывают руки и ноги вышитой тесьмой от колокольчиков для вызова слуг и напяливают на голову шлем от стоящих у стены доспехов. Запертое в шлеме, мое дыхание отдается в ушах; я обоняю собственные выдохи, и пот, и металлический аромат древности. Обзор сужается до крошечных прорезей решетки в старинной стали. Голова бренчит изнутри о металл, когда они поднимают меня и волокут, связанного, во двор, где меня раскачивают, крутят, и картина дико вращается, — пушка мерцает в огнях прожектора, костра и отблесков на брусчатке. Они поднимают черную чугунную решетку над колодцем, гремят цепями, выуживая бадью, ставят ее на грубые булыжники, обрамляющие отверстие, и запихивают меня внутрь — край бадьи врезается в спину, а колени упираются в подбородок. Потом с хохотом сталкивают меня в колодец, сначала придерживают на веревке, затем роняют. Я легко лечу; гремит цепь, и свистит ветер.
Удар вышибает из меня сознание; меня бьет об стену затылком, потом лбом, сначала воспламенив полосу огня через спину, затем пронзив нос копьем боли.
Я сижу, ошеломленный, а вокруг булькает вода.

Глава 14

Я смутно осознаю боль, холод и вкус металла.
Оцарапанный, оцепенелый, пытаюсь покачать головой — сижу на деревянном троне, что восстал среди илистых остатков вод из этой дыры ушедших, на троне, что замер на скрытом постаменте из булыжников, не меньше века душивших сие украшение, — все еще в железной короне, в изодранной мантии непритязательного призвания. Вода сочится вокруг меня, подо мною, леденя и истощая.
Гляжу вверх, обзор закрыт железной маской.
Однажды я уже был здесь, в ранней юности. Ребенком. Хотел заглянуть за небеса.

Я где‑то прочитал, что из достаточно глубокой дыры в ясный день можно разглядеть звезды. Ты была в замке, приехала с редким визитом. Я уговорил тебя помочь мне с моим планом; ты смотрела, широко раскрыв глаза, прижав кулак ко рту, как я поднимаю бадью, ставлю ее на парапет и забираюсь внутрь. Я попросил меня отпустить. Дальнейший спуск оказался ощущением едва ли менее сильным, нежели то, которому подвергли меня солдаты лейтенанта. Я не сделал поправку на выросшую тяжесть бадьи, на твою слабость или склонность отходить и позволять случаться должному случиться. Держа ручку, ты слегка напряглась, когда я столкнул бадью с каменного края колодца. Лишившись поддержки парапета, я тотчас нырнул. Ты тихонько взвизгнула, сначала попыталась ручку удержать — она дернулась и приподняла тебя на цыпочки, — а потом отпустила.
Я упал в колодец. Ударился головой. Увидел звезды.
Тогда до меня не дошло, что я, в некотором роде, осуществил свой план. Я увидел огни — странные, смутные и причудливые. Лишь потом я связал визуальные симптомы того падения и стилизованные звезды и планеты, которые обычно видел в комиксах, когда герой получал аналогичный удар. Тогда же я сначала просто оцепенел, затем испугался, что утону, затем успокоился, поняв, какая мелкая вода под бадьей, и наконец одновременно разозлился на тебя за то, что меня отпустила, и испугался, что скажет Мать.
Высоко вверху ты склонилась над колодцем — силуэтом. Так четко очерченная, что я различал, как ты отводишь волосы, чтобы они не коснулись камней или веревки. Ты окликнула меня, спросила, все ли со мной хорошо.
Я наполнил легкие воздухом и открыл рот, чтобы заговорить, закричать, и тут ты позвала снова, в голосе зазвенела нотка растущей паники, и от этого оклика слова застряли у меня в горле. Я посидел, секунду подумал, затем медленно забрался обратно, свернулся в бадье, не говоря ни слова, лишь закрыл глаза и вяло открыл рот.
Ты позвала опять — с ужасом в голосе. Я лежал неподвижно, чуть приоткрыв веки, чтобы видеть тебя сквозь листву ресниц. Ты исчезла, зовя на помощь.
Секунду я подождал, затем поднялся на ноги, стал тянуть за цепь — она превратилась в веревку, а потом на деревянном барабане колодца закончилась и она. Череп гудел, однако я, судя по всему, остался невредим. Я натянул веревку и обхватил ее ногами, намереваясь достичь чумазых камней колодезного зева. Я был молод и силен, веревка новая, а колодец — не глубже рва. Я быстро подтягивался, пробиваясь наверх, затем перебрался через край и приземлился на дворовую брусчатку. Я слышал срывавшиеся на крик, взволнованные голоса, что приближались от главного входа в замок. Я помчался в противоположную сторону, в переход под старым караульным помещением, ведущий к мосту через ров, и спрятался там в тени.
Появились Мать и Отец вместе с тобой и старым Артуром; Мать визжала и махала руками. Отец закричал вниз и приказал Артуру крутить ручку лебедки. Мать все ходила вокруг колодца, прижав руки ко рту. Ты стояла в стороне, бледная и потрясенная, с хрипом заглатывала воздух, смотрела.
— Авель! Авель! — закричал Отец. Артур задыхаясь трудился над лебедкой. Веревка накрутилась на барабан, потащила наконец какой‑то груз. — Черт, ничего не вижу…
— Это она виновата, она! — выла Мать, тыча в тебя. Ты смотрела пусто и теребила краешек платья.
— Не говори глупостей! — отвечал Отец. — Это твоя вина; почему колодец не заперт?
И тут меня накрыло ошеломляющее волнение; я испытал чувство, которое лишь позже смог определить как близкое к сексуальному, оргазмическому: я смотрел, а другие мучились, трудились, паниковали и выступали передо мной. Мой пузырь грозил меня опозорить, и пришлось стиснуть этот шар восторга, скрестить ноги и ущипнуть пока безволосую мужскую гордость, чтобы еще больше не обмочить штаны.
Появились другие слуги и отцовская любовница; они столпились у колодца, Артур достал пустую бадью. По двору разнеслись материнские крики.
— Факел! — крикнул Отец. — Принесите мне факел! — В замок помчался слуга. С водруженной на стену бадьи капало. Отец подергал веревку, — Возможно, кому‑то придется спускаться, — заявил он. — Кто тут легче всех?
Я корчился в тени, все еще стараясь не обмочиться. Пламя яростного ликования наполняло меня, угрожая взорваться.
И тут я увидел цепочку оставленных мною капель — от колодца до того места, где я теперь стоял. Я в ужасе смотрел на пятна, темные монеты грязной колодезной воды, упавшие с промокшей одежды на сухую пыльную брусчатку; две‑три на каждый шаг. Под ногами в сумраке вода собралась в озерцо. Я вновь посмотрел во двор, где столпилось еще больше людей; они почти загородили Отца, который светил фонариком в колодец и приказывал слугам растянуть у него над головой куртки, чтобы яркость дня не слепила, пока он вглядывается во тьму.
Оставленные мною капли сияли на солнце. Невероятно, что никто не заметил. Мать теперь истерически вопила; резкий, раздражающий звук, которого я никогда не слышал ни от нее, ни от кого другого. Он потряс мою душу, затянул сознание. Что же делать? Тебе я отомстил — хотя, как я заметил, ты лишь слегка встревожена, — и тебя уже отчасти обвинили, — а дальше что? Положение вдруг стало гораздо серьезнее, чем я рассчитывал, с головокружительной скоростью превратилось из грандиозной проказы, порождения плодотворной идеи в нечто — и подтверждением тому количество и возраст теряющих самообладание взрослых, — что не забудется просто так, и кого‑нибудь серьезно, болезненно и надолго накажут — почти наверняка меня. Я проклинал себя за то, что об этом не подумал. Хитроумный план — крушение — банальность — катастрофа; и все за несколько минут.
План явился мне спасательным поясом тонущему. Я собрал все свое мужество, покинул укрытие в тенях коридора, пошатываясь, вышел наружу и заморгал. Тихонько окликнул, одной рукой прикрыв глаза; мой зов остался незамеченным, поэтому я крикнул чуть громче. Кто‑то обернулся, потом обернулись все; зазвучали крики и восклицания. Я еще немного проковылял, люди бросились мне навстречу, и я театрально рухнул на брусчатку прямо перед ними.
Меня подняли, усадили поудобнее, головой на грудь рыдающей матери, двое слуг одновременно растирали мне руки; я сказал «уф», потом сказал «о боже», храбро улыбнулся и объявил, что нашел потайной ход со дна колодца в ров, прополз и проплыл его, выбрался наружу, взошел на мост и — шатаясь, измученный — прошел через коридор.
По сей день я думаю, что почти вывернулся, но тут явился Отец, сел перед мной на корточки — лицо мрачно, глаза безжалостны. Он заставил меня повторить историю. Я запинаясь повторил, уже не так в себе уверенный. А сказал, что выбрался через берег? Я имел в виду мост. Он сощурился. Считая, что затыкаю дыру, а в действительности подбрасывая еще одно полено в свой погребальный костер, я сказал, что потайной ход обрушился у меня за спиной; нет никакого смысла, например, посылать кого‑то его искать. На самом деле колодец вообще опасен. Я еле спасся.
Смотреть моему отцу в глаза было все равно что в темный тоннель без всякого света в конце. Точно он видит меня впервые в жизни, точно я гляжу сквозь потайной ход во времени, различая зрелость и то, как увижу мир и лживые истории наглых детей, когда буду в его возрасте.
Слова застряли у меня в горле.
Он замахнулся и ударил меня — сильно — по лицу.
— Какая нелепица, мальчик, — сказал он, вложив в эти несколько слов больше презрения, чем, показалось мне, способен передать целый язык. Затем спокойно поднялся и ушел.
Мать взвыла, бессвязно на него крича. Слуги смутились, некоторые озабоченно разглядывали меня, другие смотрели в спину ему, шагающему к замку. Его любовница пошла за ним, уводя тебя за руку.
Артур — тогда я думал, старый, хотя старым он не был, — взглянул на меня сверху, с того места, что освободилось после ухода Отца, с сожалением и тревогой, качая или будто собираясь покачать головой. Не потому, что я угодил в ужасающее приключение, а мне незаслуженно не поверил и жестоко меня ударил мой собственный отец, но потому, что он тоже видел насквозь мою злополучную безнадежную ложь и беспокоился о душе, о характере, о будущих моральных устоях ребенка, который настолько бесстыден — и настолько неумел, — что так легко прибегает ко лжи. В этом сожалении упрек был не менее суров и болезнен, чем в двойном ударе отцовских пальцев и слов; оно подтверждало, что это зрелое суждение о моем поступке и поступке моего отца — не просто помрачение, которое можно отбросить или проигнорировать, и оттого подействовало на меня еще сильнее.
Я заплакал. И заплакал не поверхностными, горячими и легко текущими слезами детской обиды и ярости, но впервые испытывая настоящую взрослую муку, горе избавления от незначительных печалей детства; глубокие искренние рыдания печали — уже не просто эгоистической, из моего узкого представления о преимуществах и неприятностях, не потому, что меня раскрыли, и не потому, что я знал, что меня, вероятно, ожидает затяжное наказание, хотя и в этом тоже было дело, — нет, печали о потерянной вере и гордости моего отца за единственного сына.
Вот что опустошило меня, распростерло по камням замка; словно холодным кулаком сжимало внутри, выдавливая холодные горькие слезы, не унималось материнскими утешительными ласками, нежным похлопыванием и тихим воркованием.
Потом Мать утверждала, что верит в мою историю, хотя я подозреваю, что говорила она так лишь для того, чтобы оспорить последний приговор Отца, оскорбить его волю; еще одна фиктивная победа в длившейся десятилетиями войне: сначала оба осаждали и предавали друг друга в замке, затем разъехались. Она согласилась, что меня следует наказать, однако, дабы сохранить лицо, настаивала, что наказывают меня прежде всего за то, что спустился в колодец. (Мое утверждение, что я туда каким‑то образом упал, что даже мой спуск туда был случайностью, ты опровергла, милая моя, обнаружив, к несчастью, почтение к истине.)
И вот меня отправили в комнату на первый вечер в череде ему подобных, с тюремным рационом и одними учебниками в утешение.
Изгнание принесло мне один непредсказуемый подарок, одну совершенно неожиданную награду, что годы спустя созреет, затвердеет.
Ты пришла ко мне в комнату, уговорив слугу открыть тебе отмычкой; ты хотела извиниться за твою, как ты сказала, роль в моем преступлении. Ты принесла маленькое розовое пирожное — стащила на кухне и спрятала в платье. Ты встала у моей постели на колени. Одинокий ночник освещал мои распухшие от слез щеки и твои огромные темные глаза. Ты двумя руками подала мне пирожное с почти комическим поклоном. Я взял, кивнул, одним чавкающим глотком съел половину, потом запихал в рот остаток.
И тут ты со странной грацией встала и подняла платье, открыв тело от носочков до пупка. Я смотрел; сладкий розовый ком замер во рту. Ты прижала подол подбородком, сунула руку мне под одеяло, взяла мою руку, нежно положила на пушистую трещинку между ног и прижала туда, нажимая и осторожно двигая туда‑сюда. Другая твоя рука сомкнулась вокруг моих гениталий, потом принялась дергать и гладить мое естество. Увлажненные, поощряемые, мои пальцы скользнули в тебя, и меня испугал этот глоток вверх и жар внутри. Я тоже сглотнул, розовый ком пирожного провалился сам по себе.
И вот ты массировала нас обоих, а я все лежал, по‑прежнему изумленный, парализованный новизной происходящего, этим причудливейшим поворотом судьбы. Я боялся реагировать, не решался сделать хоть что‑нибудь, чтобы малейшим неуместным жестом не нарушить то изумительное (и, разумеется, по необходимости шаткое) сочетание обстоятельств, что привело к этой нежданной рапсодии.
Направляя мои утопшие пальцы быстрыми, сильными ударами, ты внезапно содрогнулась, вздохнула и моментально вытащила мою руку и похлопала по запястью. Опустила платье, натянула белье, затем встала на колени и взяла меня в рот — сосала и двигалась туда‑сюда, волосами щекоча мне бедра.
Я просто смотрел. Может, дело в изумлении, может — что более вероятно, — я просто был еще слишком маленький. Так или иначе, в этом отсосе всухую не случилось оргазмической волны восторга, и за все время не выделилось ничего. Щекотка, движения, сосание продолжались некоторое время, пока слуга, который все больше нервничал, что его поймают, не постучал в дверь и не скрипнул ею, чтобы прошептать предупреждение. Ты выпустила мою розовую опухоль изо рта, словно блестящий леденец, поцеловала, накрыла ее и вышла со спокойным изяществом; дверь открылась, закрылась, и я остался один.
Или не совсем; я снова откинул одеяло, чтобы посмотреть на нового, но теперь медленно идущего на убыль друга. Я подергал его в целях эксперимента, нюхая странно пахнущие пальцы, но мужское естество мое опало само по себе, и целиком я больше не видел его до того дня, когда ветер и дождь заманили меня в топкие леса.
Ты же, милая моя, снова увидела пробужденного тобой призрака лишь в ту встречу на крыше замка — десятилетие спустя, как‑то теплой ночью, над балом.

Глава 15

Черная колодезная вода воняет; грязно‑потный аромат, что из плодородности своей должен быть, по крайней мере, теплым и обволакивающим, а вместо этого холоден и резок. Я улавливаю и человеческое зловоние — вино и пища, выблеванные сверху, смешались с мочой, образовав в дополнение к собственному земляному запаху дыры атмосферу еще более пикантную.
Я втягиваю носом кровь; в закрытом шлеме звук оглушителен. Пытаюсь встать, но парализован холодом. Интересно, сколько же я тут пролежал. Наклоняю голову, бренча шлемом о стену шахты и пытаясь разглядеть вершину колодца. Свет. Кажется, сквозь прорези в шлеме — свет. Или нет. Я моргаю, и перед глазами все плывет. Болит шея. Опускаю голову и все равно вижу свет.
Снова видя искры, лежу в выпотрошенном сердце замка, прутья его ночной оплетки прячут меня в горсти, вороватый холод меня заражает, и я — словно часть этой груды удушающих руин; потерянная соринка, брошенная сначала скоростным стихиям, затем земле, прокатившаяся по течению, по дороге, по постели, которых выбрать не могу и не могу оставить.
Я — клетки; и не более того. Нынешнее скопление — кости, плоть и кровь — сложнее, чем большинство подобных соединений на грубой поверхности мира; возможно, кворум мыслящей плазмы у меня больше, чем способно собрать любое другое животное, но принцип тот же, и всего‑то пользы от лишней мудрости — заставить нас полнее осознать истину собственной незначительности. Тело мое, все оглоушенное мое существо, — думаю, чуть важнее груды осенних листьев, сдуваемых и сбиваемых в кучу вихрящимся ветром и пойманных, слу‑" чайным ансамблем прикладной географии согнанных в единую стайку. Чем я важнее недолгой кучи листьев — сборище клеток, хором умерших или умирающих? Насколько больше значит любой из нас?
И все же мы приписываем себе — и чувствуем — большую боль, и радость, и весомость, нежели любой иной ком материи. Возможно, совращаем себя собственными образами. Лист, сухо кувыркающийся по дороге, не вполне подобен беженцу.
Мы тащим в себе осадок воспоминаний, точно сокровищницу на чердаке замка, и чуть не валимся под этим грузом. Но наши сокровища — геологические в своей основательности — сквозь наши общие хроники, генеалогические древа и родословные тянутся далеко, к первым крестьянам, первым охотничьим племенам, первой общей пещере или первому гнезду на дереве. Разум наш заглядывает еще дальше и вовне, и захороненные пласты ранней геологии нашей планеты мы несем в культурных слоях мозга и в телах своих храним точное знание о вспышках солнц, что жили и умерли до нашего появления.
Где глубже ил, поток мощнее, и я целиком не сольюсь с камнями, что лежат подо мной, коль скоро дышу, ощущаю и думаю. Костям моим достаточно удобно — они холодные, лишь минералы, «хлам», — но только не тому, кто размышляет о такой возможности.
Из утопленной дыры я когда‑то надеялся разглядеть глубины небес, увидеть прошлое древнего света звезд, и сейчас, до высокого понимания униженный — чему помогли мучители, — прозреваю путь в будущее. Отсюда, в новом ракурсе, я, кажется, вижу целостность замка, чертеж надо мною расстелен, отчетливый, не подлежащий правке, земля стала непроницаемой, она открывает мне камни, что из земли поднимаются к соитию дождя и воздуха.
Вот он, дом воинственный, набросок прожекта столпился вкруг частной, защищенной пустоты, знамена, стяги вьются под ветрами, для черни вопиющие; кулак в панцире, что побеждает в битве с воздухом‑уравнителем.
Зачаточный, зародышевый, лежу я; что‑то из грязи, из земли появляется, совсем не напуганное бременем бездонного прошлого, что спрессовано внизу, и колонной атмосферного груза, что рушится сверху, — и то и другое сплющивает меня, прижимая попутно к плоскости огромнее и грубее.
Но сейчас есть сейчас, сейчас призывает меня, и надо действовать.
Я пытаюсь плечами или головой скинуть шлем; безуспешно. Решаю сначала освободить руки.
Оцепеневший от холода, изо всех сил стараюсь развязаться. Сгибаю пальцы, пытаюсь найти конец грубого на ощупь шнурка, стянувшего мне руки. Тяну, дергаю, выворачиваю охваченные им запястья.
Шум — наверху.
Смотрю в темноту, и на меня мочатся; моча барабанит по мне, тихо звенит по шлему и шипя растворяется в воде. Еле теплая, полетом сквозь холодный воздух у колодезного зева охлажденная почти до температуры воды. Раздаются крики, а затем, испугав меня — дернулись локти, — что‑то твердое падает на шлем и плюхается в воду. Наверху смех; опять крики, они слабеют, потом возвращаются. Затем слышна рвота.
На этот раз блевотина. Теплее мочи. Вокруг меня распространяется острая вонь. Думаю, в основном вино. Снова смех, и затем тишина.
Я продолжаю бороться с оковами. Мне кажется, если бы я нормально видел, пусть и в почти полной темноте, у меня бы получилось. Но чтобы освободиться от шлема, нужны руки. Тогда я пытаюсь встать в бадье, полагая, что, быть может, удастся столкнуть с себя шлем, если получше упереться им в стену. Тоже безуспешно, ноги отказываются работать.
Я сажусь, снова дергаю шнур. Он теперь влажный и склизкий; пальцы скользят по жирной ткани. Наконец чувствую, как над узлом что‑то подалось, но выворачиваю запястья, тяну напрягшиеся пальцы из последних сил — и не могу дернуть.
Измученный, сдаюсь, перед глазами снова искры. Кажется, на некоторое время снова отключаюсь.
Проходит время — или не проходит.
Я наклоняюсь вперед, чтобы зацепиться лицевой пластиной шлема за цепь, затем — по звену за один раз — поднимаю пластину и наконец могу, откинув голову, открыть металлическое забрало. Оно поднимается и щелкает. Я наконец вижу, хотя смотреть особо не на что. Да и воздух свежее не стал. Смотрю вверх; каменная корона отраженного света пялится вниз — пуста.
Зрение не помогает мне развязать шнур. После еще одного одышливого пробела и головокружения откидываюсь назад, подняв связанные руки, тянусь ртом, направляя свободный конец шнура между зубами.
Вонь кошмарна; жижа капает на лицо. Я давлюсь и вынужден прерваться. Когда момент и позыв проходят, предпринимаю вторую попытку. Наконец нахожу конец шнура и стискиваю его зубами. Тащу, снова выворачивая запястья и пытаясь выдернуть руки.
Что‑то подается. Запястья высвобождаются. Одна рука выскальзывает, мокрая, скользкая, ободранная—точно рождение. Выплевываю испачканную ткань. Сдираю грязную петлю с другой руки, затем, невзирая на протесты рук и спины, снимаю с головы груз шлема. Роняю его в воду сбоку, пытаюсь подняться, вцепившись в обод бадьи. Безуспешно. Спина болит, словно поджаренная. Достаю до цепи, перехватывая руками, пока она не натягивается, спустившись, ритмично скрипя, — и вот она упруга. Хватаюсь за нее, тяну, и в конце концов моя заклинившая спина и голени на свободе.
Воды — всего до середины икр. Пытаюсь стоять, но не могу; ноги гнутся, и приходится за что‑то уцепиться, неустойчиво откинувшись назад. Наконец сталкиваю бадью на бок, сажусь на нее, жду, трясясь, когда к ногам вернутся хоть какие‑то ощущения.
Снова отключаюсь и растягиваюсь в холодной зловонной воде, барахтаясь и брызгаясь. Встаю на колени в этом затянутом дрянью холоде, нащупываю бадью. Сажусь.
Не знаю, сколько проходит времени. Я сижу, уронив голову в ладони, пытаясь вдохнуть в тело жизнь, то и дело содрогаясь. В какой‑то момент меняются звуки, что‑то заканчивается, а когда я смотрю вверх, ощущаю перемену: там снова ночь; обод отраженного камнями электрического света исчез, и у меня больше нет нимба. Опускаю голову, пытаюсь встать. Иголки набрасываются на ноги, от промежности до пальцев. Стою, вглядываясь во тьму наверху.
Еще некоторое время, и я чувствую, что готов попытаться. Не знаю, сколько времени. Никто больше не приходит облегчиться в мою темницу или посмеяться надо мною, и наверху, похоже, полная тишина и темень.
Я вновь беру веревку, повисаю на ней, пробую. Она скрипит наверху и слегка подается. Кажется ненадежной. Я не уверен, что мне хватит сил добраться до верха. Может, стоит просто досидеть на бадье до утра. Когда‑нибудь сжалятся же они надо мною или просто обо мне вспомнят и, может, спустят лестницу. Или нет; наверное, оставят меня умирать или закидают камнями и булыжниками, похоронят меня. Можно ли рассчитывать на сочувствие лейтенанта? А на твою любовь? Я не уверен ни в том, ни в другом.
Тогда я лопатками прижимаюсь к стене, вытягиваю ноги мимо бадьи и утопшего шлема к острым стесам противоположной стены. Я напрягаюсь и вытягиваюсь, вжимаясь в стены. Затылок и позвоночник наперебой мучительно стонут, но я игнорирую обоих; цепь на конце веревки сворачивается на коленях. Ноги теперь в полуметре над водой; голова в метре над ними. Отдыхаю, заклиненный. В тот последний раз, попав сюда, я для этого был слишком мал. А так я смогу останавливаться и отдыхать по дороге, освобождая руки, если слишком ослабну.
Отправляюсь дальше, цепляясь за веревку; задыхаюсь; чем выше, тем быстрее бьется сердце. Руки вибрируют и трясутся, горят от усталости; я останавливаюсь отдохнуть, опустив руки, кривясь, когда голова и спина натыкаются на твердые каменные выступы. Ноги тоже начинают дрожать. Я продолжаю путь, ползу вверх, теперь в ритме какой‑то неустойчивой иноходи; рука цепляется за веревку, тянет, потом одна нога вверх, вторая рука и вторая нога.
Я соскальзываю, почти на самом верху. Одна измученная рука хватает на волокнах что‑то липкое и скользкое, и хватка разжимается; я срываюсь, инстинкт цепляется обеими руками за веревку, а лебедка над головой громко скрипит. Руки тормозит трением, и я останавливаюсь, болтая ногами. Ладони и пальцы точно обуглились, и я стону в веревку — болтаюсь, перед глазами головокружительно вспыхивают яркие искры. Раскачиваюсь, будто повешенный, ступня тычется в стену. По щекам струятся слезы. Отталкиваюсь ногой, чтобы закрепиться. Можно упасть, сдаться, прекратить затопляющую руки боль, просто поддавшись обольстительному земному притяжению; смерть или обморок, едва ли есть разница. Но что‑то во мне не отпускает и  признает союз обожженных рук с холодной потрепанной веревкой тем, что он есть, — предохранителем.
Шевеля пальцами, раскрывая и смыкая их на этой грубой поверхности, я ахаю. Плачу от боли и напряжения; руки так дрожат, что я не сомневаюсь: они уступят и разожмутся, как только я двинусь. Решив отдохнуть, поднимаю голову и едва не кричу, когда она откидывается назад без поддержки и ударяется о горизонтальный камень.
Я достиг поверхности земли; я снаружи. Я чувствую и слышу разницу, обоняю свежий, холодный воздух.
Перекидываю ноги через край, перекатываюсь на бок, цепляясь за каменистый парапет, снова чуть не падаю назад, когда судорожная хватка скользит по камням. Однако вырываюсь из каменного круга и валюсь на дворовую брусчатку, возле пушки лейтенанта, громоздящейся в каменном кольце темноты двора. Прижимаю ладони к холодным гладким камням, чтобы замок освежил содранную веревкой кожу.

Замок не совсем во тьме; электричество отключено, но средневеково мигают садовые факелы. Вокруг бессвязная тишина; вдалеке слышится кашель и крик; наверное, человечий. Встаю, замираю, тяжело дыша, слегка покачиваясь. Ночное небо кидает немного измороси, мелкого дождика на мое запрокинутое лицо; поднимаю руки к его прохладе, точно сдаваясь. Тускнеющий свет гаснущих факелов цепляется за железную мощь пушки, чья онемевшая пасть подъята в черноту. Я ковыляю к ближайшему джипу — просто присесть. Руками закрываю лицо, сгибаю их, несмотря на боль.
Сев, нащупываю сумку, затолканную между сиденьями; внутри что‑то твердое. Втягивая в себя боль, достаю автоматический пистолет, тяжелый и тускло мерцающий. Переворачиваю. Его холод успокаивает ладони. С ним в руках выталкиваю себя из джипа, иду туда, где упавшая решетка закрыла проход под караулкой. За коротким темным коридором — намек на костер, что освещает сломанную балюстраду моста через ров. Я вглядываюсь туда сквозь черную решетку кованого железа.
Почти подо мною, сразу по ту сторону решетки, слышится храп. Я шарахаюсь. Потом еще звуки — кто‑то просыпается, ворочается и бормочет. Мне начинает казаться, что темнота шевелится, что пространство передо мною заполняют люди. Затем треск — и вспыхивает спичка. Я прикрываю глаза и сквозь разделяющую нас решетку вижу сначала руку, потом мрачное лицо, потом еще три. Люди из лагеря смотрят сквозь дырявые ворота, щели рисуют покорную тревогу на осунувшихся грязных лицах.
— Вы кто? — спрашиваю я. Спичка мигает. Я ничего не могу прочесть на этих лицах: они напуганы, смирились, злятся? Не понимаю. — Мы знакомы? — спрашиваю я. — Я кого‑нибудь из вас знаю? Вы кто? Что происходит? Сколько времени?
Спичка мигает, почти догорев. В последний момент ее роняют, она падает, но гаснет, не долетев до брусчатки перехода. Я открываю рот, чтобы повторить вопросы, но толку, похоже, никакого. Слышу, как кто‑то шаркает, садится, чувствую, что люди опускаются, укладываясь спать дальше.
Я дергаю за металлическое колесо, поднимающее решетку, однако висячий замок заперт. Уже поворачиваюсь спиной, но тут вспоминаю ключ, который забрал у Артура, и сую руку в карман. Не забыл ли я его переложить, когда переодевался? Свободной рукой легонько хлопаю по карманам. Нахожу ключ, неловкими пальцами достаю его и пытаюсь вставить, но он гремит — скважина слишком велика, он бесполезен. Мужчины шевелятся, услышав шум, затем ложатся обратно, и вскоре возобновляется тихий храп.
Я стою, неуклюжий, почти в полной темноте, сжимая не тот ключ, затем поворачиваюсь и оставляю мужчин ждать по ту сторону замкнутых, но открытых ворот, иду назад, к сердцу замка, целеустремленно и все же бесцельно — но уже, кажется, догадываясь, что направляюсь к небольшой погибели.

Глава 16

Тьмой во тьме возвышается замок, завис в покоробленной воздушной симметрии, никакого решения не гарантируя, но впускает меня, грязного, из грязи восставшего, в незапертую дверь. В нижнем вестибюле, освещенном последними агонизирующими свечными огарками, предстает картина, напоминающая резню. Тела раскиданы, лежат; винные лужи, кроваво‑темные. Лишь храп и шепот в глубоком сне свидетельствуют, что предо мною сцена былого буйства, а не убийства.
Я поднимаюсь по винтовой лестнице. Ноги липнут к одним ступеням, хрустят на других — как я ни стараюсь. В коридорах и комнатах наверху открывается хаос покалеченных столов, разбитых стульев и упавших пюпитров; тут шторы кучами обвалились под окнами, там тускло мерцают черепки и металлические обручи — упала и разбилась люстра; в камине бальной залы тлеют обгоревшие останки разломанных стульев и шкафов, и ленивые дымные завитки поднимаются в раззявленную темноту под потолком. Два спящих тела завернулись в отодранные остатки настенного гобелена; вылезшая солдатская рука все сжимает горлышко винной бутылки.
Повсюду поблескивают зазубренные обломки ваз, ламп и статуэток, острия и лезвия, явленные из их прошлых, целых сущностей, искрятся выросшими сосульками в грудах спутанных, рваных обрывков, что когда‑то были книгами и картами, картинами и эстампами, одеждой и фотографиями, и все это серыми снежными сугробами завалило пейзаж глубочайшего разрушения, и мягкость сего мирного слоя — точно искупление насилия, его породившего.

Сколь безудержно разрушение. Мой дом, наш дом опустошен, разграблен и разбит; коллекции сокровищ, что собирались веками, целым фамильным древом предков, в половине стран мира — все уничтожено за одну ночь бешеного распутства. Смотрю вокруг, трясу головой; чувства вихрятся, пытаясь постичь пределы и масштаб потерь. Столько красоты, столько изящества, такая грация; все разорено. Столько с любовью накопленных вещей, ценного имущества, искусного богатства — все уничтожено взрослым исполнением детского каприза; конвертировано в мимолетную валюту разрушительного восторга, сдалось всего‑то скоротечному приливу горячей крови вандалов.
И тем не менее какая‑то часть меня радуется случившемуся — вырвалась на волю, освобождена этим опустошением.
Или не из разрушения проистекает столько ненормального нашего восторга? Мы нарушаем табу, законы и моральные запреты, фанатически заражаем стремлением к тому же других. Сколькими общественными ценностями и устоями мы пренебрегли, сколько опровергли и развалили. Чем омерзительнее действо, тем больше блаженствовали мы, примитивная радость поступка росла и множилась восхитительной радостью знания: сколь многие испытали бы апоплексическую ярость, узнав, что мы сделали, не говоря уж о том — еще одна грешная, эротически возбуждающая мысль, — каких склеротических высот неистовства достигли бы они, доведись им за нами наблюдать.
Мы столько всего сделали с телом — собственным и чужим, — что уже не осталось неотброшенных запретов, неоскверненных святынь, ненарушенных предписаний. Мы остановились пред непритворным насилием, нежеланными пытками и настоящим убийством, но разыграли их все, из сладостных оков так часто раскрывая объятия великой боли и призванной смерти. Осталось ли нечто, не требующее применения силы, не унижающее нас до уровня обычного насильника, прихвостня‑палача, до того жалкого племени, что способно добиваться цели, лишь физически осилив другого? До сегодняшнего дня я думал — не осталось ничего.
Я считал, мы приберегли себе одни только представления тех же действий — с новыми актерами и случайными тривиальными вариациями. Признаться, то была причина для смутного лишь сожаления, с которым нетрудно жить, вроде осознания невозможности завоевать все желанные объекты страсти или отдаленной перспективы смерти в старости. Теперь я понимаю, что оставалось и это; уничтожение того, что мы ценили, имущества, которым дорожили. Я был слеп, сознаю; я не понимал, что наша общая с остальными мораль предполагала запреты, которые стоит нарушать, и в этом ниспровержении таилась своя доля не мерцавшего нам прежде наслаждения.
Не думаю, что это мог бы сделать я; ностальгия, какой‑то осадок семейного чувства, уважение к мастерству или постижение необратимости подобного разрушения остановили бы меня; но сейчас это осуществили другие, и отчего бы мне не пригубить этого великолепия и не восславить его? Кто еще это сделает? Кто еще заслужил? Не эти случайные разрушители, эти временные оккупанты; вряд ли они знают, что изрубленные в лоскуты картины, или брошенная в стену ваза, или книга, которую они метнули в ров, или стол, разбитый и сожженный в камине, — каждая вещь стоит больше, чем они заработают в мирное время или же в войну. Один я могу справедливо и с должной проницательностью оценить уничтоженное здесь. И разве эта материя, это изобилие вещей и произведений искусства не задолжали мне последнего равновесия наслаждения, последней ласки, хотя бы прощального признания их утерянной ценности?
Итак, утрачены. И вместе с ними исчезло столько всего, что притягивало нас, когда мы покидали замок несколько дней назад. Полагаю, теперь можно сдать эти стены необремененными. Теперь остается лишь ткань самой конструкции, и мне не хотелось бы делать ставки, на сколько сокровищница переживет то, что хранила когда‑то. Лишь раковина, тело одно выстояло; коматозное, прозябающее, заброшенное живыми, и самообладание его вполне подавлено.
Но мы многое обрели с этой утратой. Мы на свободе, способны наконец бросить все это, уйти прочь и сердцем, и ногами.

Прохожу сквозь пустыню Длинного Зала, под ломкие аплодисменты битого стекла и металлическое одобрение рухнувших доспехов, упавших мечей и неопознанного железного мусора. Сквозь облака, что рвутся и разлетаются в небе, просачивается чуть‑чуть лунного света. Я дергаю за отвисший лоскут на стене, стискивая зубы, когда пылкая горсть краски сыплется в ладонь. Ставлю обратно на постамент мраморную деву, а ее сломанную руку кладу рядом на книжную полку; рука сияет молочной белизной в серо‑голубом свете, ярком и призрачном.
Нагнувшись, поднимаю маленькую статуэтку. Пастушка; приторная, но все же изысканно выполненная и очень красивая, насколько я помню. Она без головы и отломана от подставки. Сажусь на корточки в поисках других осколков. Нахожу головку в шляпке, стираю алебастровую пыль с ее нежных черт. Нос отбит, кончик ярко белеет сквозь тонкий румянец глазури. Голова непрочно сидит на хрупкой флейте шеи; я осторожно ставлю ее на полку возле мраморной руки, затем продолжаю путь сквозь разорение.
…И вдруг навязчиво вспоминаю другую хаотичную порчу, давным‑давно начатую Отцом, хотя и осуществленную Матерью. И еще — то был повод к нашему первому расставанию.

Воспоминание затуманено — не столько толпой других, вклинившихся событий, сколько моим возрастом в то время. Помню, после первого обмена воплями Мать заорала, а Отец просто говорил; ее голос был оскорбителен для ушей, а чтобы слышать Отца, в основном приходилось напрягаться. Помню, она что‑то кинула, а он пригнулся или попытался поймать.
Мы сидели в детской, играли и тут услышали их громкие голоса, что поднимались к нам в легкомысленное пространство ярко раскрашенного чердака. Няня занервничала, услышав крики и вопли, резкие слова и обвинения — они просачивались из спальни этажом ниже. Закрыла дверь, но шум все равно долетал до нас тайными путями сильно видоизмененной географии замка, а мы играли с кубиками, поездами и куклами. Кажется, переглянулись, так же молча, и стали играть дальше.
А потом я не мог это больше выносить, промчался мимо няни и распахнул дверь, всхлипывая, сбежал по узким ступеням, а женщина кричала мне вслед, звала меня. Она побежала за мной, а ты на цыпочках — за ней.
Они были в спальне Отца; я ворвался, как раз когда Мать чем‑то в него кинула. Каким‑то фарфором из отцовской коллекции; он белым голубем пролетел по комнате и разбился об стену у Отца над головой. Наверное, Отец почти поймал или мог поймать, если бы не мое внезапное появление. Он нахмурился, а я бросился к Матери, плача и завывая.
Она стояла возле горки у стены; он — возле двери в ее комнату. Он оделся для поездки в город. На ней были паутинно‑тонкие ночные одеяния и халат, волосы спутаны, лицо измазано кремами. В левой руке — лист бледно‑лиловой бумаги, на котором что‑то написано.
Мать меня заметила, лишь когда я врезался ей в бедро и вцепился в нее, умоляя перестать кричать, ссориться и так ужасно ругаться. Я ощущал ее аромат, драгоценный естественный запах и слабый цветочный, которым она душилась, но распознал и другой; еще один запах, мрачный и мускусный, — я лишь позднее понял, что он, должно быть, исходил от розовато‑лилового листка, который Мать сжимала в руке.
Наверное, я считал, что, просто находясь там, напомнив им о себе, смогу прекратить их крики; я и не думал, что мое присутствие, само существование мое способно вызвать дальнейшие споры. Я не знал, что с тех пор все течение их жизни определялось теми двумя бумагами. Одна — белая, жесткая и с острыми краями, аккуратно положенная в карман отцовского пиджака, — письмо с государственной печатью, отправляющее Отца послом в зарубежную столицу; другую — лилово‑ароматную бумажку, жарко стиснутую материнской рукой, — Отец спрятал, Мать обнаружила, перепрятала и сейчас предъявила в ответ. В каждой для владельца крылся шанс, а вместе они стали причиной бедствия для нашего семейства.
Мать прижала меня к себе, и я всхлипывал в мягкий стеганый халат, ее кулак — тот, что держал записку, — дрожал, вжавшись мне между лопатками. Она закричала вновь, слова путано вылетали у нее изо рта, отчаянные, удушливые. Яростные, обвиняющие, унизительные слова; слова открытия, и предательства, и брошенности, и отвратительных, грязных деяний, и ненависти. Я тогда понимал немногие, ни одного из них теперь не вспомню, но значение, смысл их раскаленными гвоздями пронзали мне уши, волдырями вздувались в мозгу; я заорал, чтоб она перестала, и зажал уши ладонями.
Чьи‑то руки обхватили меня и стали оттаскивать. Я снова, еще сильнее вцепился в Мать; няня пыталась оторвать меня, а ты стояла в дверях, держась за ручку, в темных распахнутых глазах — спокойное любопытство.
Отец говорил неторопливо, спокойно, разумно. Говорил о долге и возможности, о затхлости и новых шансах, о бремени прошлого и обещании будущего, об изнуренной земле и новых странах. Сама эта невозмутимость вызвала в Матери обратное; каждое слово его точно распаляло ее ярость, извергало из нее все больше яда, который выкручивал из отцовского рта фразы об общественном долге и выворачивал их, спрашивал, что же такое тогда пристойная личная жизнь, и то и другое делая не просто неполноценным — позорным.
Отец заметил, что ехать следует нам всем; Мать заорала, что он отправится один.
Она осипла; потянулась к горке, достала еще статуэтку и кинула в Отца; тот поймал и, держа ее в руке, продолжал тихо и разумно говорить. Мать шевельнулась, я шевельнулся вместе с ней, а няня все отдирала мои пальцы от ее бедра; Мать вытянутой ладонью смела целую полку фарфоровых фигурок в горке — они бились и скакали по полу.
Я завопил, отбиваясь от няни.
Ты вошла в комнату и мягко взяла пойманную статуэтку у Отца из рук, а потом — еще одну Мать кинула через твою голову, фигурка ударилась об отцовскую вытянутую руку, упала и разбилась — ты опустилась на колени и принялась подбирать осколки фарфора, складывать их в подол заляпанной краской блузы, где уже лежала невредимая статуэтка.
Видимо, я ослаб от мучительных рыданий — няня наконец оторвала меня от Матери, крепко схватила за руку и потащила к тебе — я орал и волочившимися ногами морщил ковер. Ты взглянула на няню, потом встала и осторожно высыпала собранные обломки на высокую постель. Взяла няню за другую руку, и она повела тебя и потащила меня к двери; ее извинения потерялись в задыхающихся воплях Матери. Следующий предмет сильно стукнул Отца по голове. Он поднес руку ко лбу и раздраженно скривился, глянув на замаранные кровью пальцы.
У двери я вырвался и помчался назад; няня погналась за мной, а я запрыгнул на кровать и побежал по ней, раскидав спасенные тобою осколки фарфора. Я бежал к Отцу, теперь желая защитить его от гнева матери.
Он меня оттолкнул. Я замер, ошеломленный и смущенный, меж ними двумя, глядя на него, а он ткнул в меня и что‑то крикнул. Помню, я не понял, думая: как же это, почему он не хочет меня видеть? Что со мной не так? Почему он допускает к себе только тебя?
Мать несогласно завизжала; няня схватила меня обеими руками и сунула под мышку, придерживая на бедре; сперва я, все еще в замешательстве, только слабо сопротивлялся. У двери забился, вывернулся опять и помчался к Отцу. На этот раз он выругался, взял меня за воротник и провел к двери мимо плачущей, извиняющейся няни. Он вытолкнул меня далеко в вестибюль. Я приземлился у твоих ног. Няня выбежала из комнаты, и за ней захлопнулась дверь; щелкнул замок.
Ты протянула руку и стерла с моей щеки отцовскую кровь.
В тот день он взял тебя с собой, в первый и последний раз ударив жену, когда она попыталась удержать и тебя. Она осталась рыдать, лежа во дворе на камнях, а он вел тебя, безропотную, к коридору, по коридору и через мост к машине. Я опустился на колени перед Матерью, плача вместе с ней, и смотрел, как вы с ним уходите.
Ты обернулась лишь раз, поймала мой взгляд, улыбнулась и помахала. По‑моему, никогда в жизни ты не казалась столь беспечной. У меня моментально будто высохли слезы, и вот я уже слабо махал в ответ, тебе в спину, и ты скрылась.

Я вступаю на центральную лестницу, где алебастр чистейшим снегопадом покрывает павшую спящую фигуру; она шевелится, бормочет во сне, но пыль почти не подымается. Что‑то громко хрустит под ногой, когда я прохожу, и рухнувший силуэт издает пьяный, невнятный вопрос. Я замираю, а солдат засыпает вновь, и бормотание его постепенно стихает.
Тут я думаю бросить пистолет, что тяжело болтается в правой руке, но израненная обожженная ладонь уже привыкла к оружию; обхватив его прохладу, опаленная плоть не жалуется, не считая далекой ноющей боли; заставлять ее двигаться, отрывать рыдающую кожу от пистолета и сгибать ее потрескавшуюся поверхность — значит снова вызвать боль. Уж лучше оставить как есть; не так больно. И в любом случае — разве можно быть уверенным, что оружие не понадобится?
Я шагаю по закругленным ступеням к площадке на спальном этаже, где перекладины перил, покосившиеся и сломанные, нависли над провалом, точно пальцы, хватающие пустоту. Ноги мои, вписываясь в ступеньки, с каждой стирают алебастровую пыль. Коридор полон теней, темный лес бледных колонн и столбов, громадные лоскуты чернильной темени и косых лунных лучей; зимняя тропка по мусору — здесь его поменьше, — а по бокам темные озера цвета изнанки старинных зеркал. Вдалеке слышится ворчание, скрип кровати или половицы, чей‑то кашель. Воздух пахнет дымом, потом и вином. На полу — шквал бесстраничных книг, они ползут и трепещут под сквозняком из разбитого окна. Я иду за ними.
Дверь в мою комнату приоткрыта; внутри воздух дрожит от мужского храпа. У дверей в твою комнату, милая моя, — и в высвеченном луной оконном контуре на полу — еще одна спящая фигура лежит, скорчившись в темном спальном мешке; каска у головы, в углу к дверному косяку прислонена винтовка. Я подхожу, аккуратно огибая шуршащие бумаги и сломанные пластинки, переступая через половицу, которая, я знаю, скрипит. Наклоняюсь ближе и замечаю в лунном свете что‑то похожее на рыжие волосы. Значит, Карма, наш пулеметчик и преданный страж лейтенантова сна. Думаю, я мог бы открыть дверь, но тогда упадет ружье. Думаю, я мог бы отодвинуть винтовку, но ремешком обернуто запястье Кармы — как раз там, где его кулак по‑детски засунут под щеку.
Я отступаю к открытой двери в свои апартаменты. Темнота населена сопением и скрежетом: беспокойный сон пьяных мужчин. Света почти нет; камин не растоплен, шторы опущены, и к тому же окна комнаты отвернулись от луны. Я осторожно скольжу. Я знаю, где здесь что в нормальной обстановке, но какой валяется мусор, какая упала одежда и какая мебель передвинута спящим, не могу сказать или увидеть.
Я огибаю изножье кровати и ощупью продвигаюсь мимо сундука; горящая чувствительная рука нашаривает что‑то похожее на женское белье и упавший стакан. Дохожу до стены возле смежной двери. Ботинки натыкаются на битое стекло, ломкий слой поверх ковра. Горка у стены открыта; взмахи пытливой руки задевают дверцу, закрывают ее с тихим стуком и лязгающим стеклянным скрипом. Застываю. Храп позади меня мнется, чуть меняет тон, но мужественно продолжается. Я нащупываю дорогу к нише смежной двери.
Ключ Артура мягко поворачивается в замке и щелкает. Я помню, по обеим сторонам двери есть задвижки. Протягиваю руку; с этой стороны не закрыта. Медлю, спрашивая себя, чем обернется оборот этой ручки, куда выведет открытая дверь.
Ручка легко поворачивается в израненной руке, и под нежнейшим нажимом дверь, тяжелая и толстая, начинает отворяться.
Я шагаю внутрь, в шатко‑пламенное пространство, где пляшут янтарные тени. Дверь закрывается, едва щелкнув.
Наконец‑то, милая моя. Я нахожу тебя и лейтенанта.
Комнату освещают толстые свечные огарки и остатки огня в камине, поленья скукожились до глубоких, докрасна раскаленных пещер на черно‑сером фоне, лишенном дыма и огня. Над каждой свечой — сияющая слеза света, неподвижная, точно выдутая из стекла. Одна за другой они колышутся на впущенном мною легчайшем сквозняке: сначала та, что на ближнем конце каминной полки, потом на сундуке, на дальнем углу камина, и последней — та, что на горке у кровати, где, поблескивая темным металлом, лежит револьвер. Мягкая волна теней выплеснулась на кожу лейтенанта и на твою, точно свет гладит плавные формы вашей общей плоти.
Тело лейтенанта, открытое лишь сверху, худощавее, чем я думал. Кожа — точно детская при этом свете, мягко‑розовая. Вы лежите вместе, конечности обнаженно переплетены, беззаботно сцепились в сонном хаосе подушек, простыней и одежды, твоя щека у нее на плече, ее нога перекинута через твое бедро, одна рука легко легла тебе на грудь. Как беззащитны вы обе, моя милая, как не высказана ее командирская гордость, как не по‑лейтенантски явлена ее доступность, как дремотно щека приладилась к плечу, взъерошенные темные волосы, вялый жест откинутой руки, сочный изгиб зада и мягкая чашечка ладони, все раскинулось и плывет над лавиной роскошных простыней, точно сцепившиеся обломки кораблекрушения в добром волшебном море.
Как ты невинна, как прекрасна, возвысившаяся над вооруженным разгулом, поглотившим нижние этажи, томная и невозмутимая в вашем общем безмолвном мире, спасенная в нежной цитадели сна. Я осторожно иду к изголовью, помня, где скрипит пол, пригибаясь, чтобы тень моя, брошенная свечами, не упала на безмятежное лицо лейтенанта.
Как жажду я слиться с вами обеими, беззвучно скользнуть к вам, нырнуть в ваше тепло, быть принятым ею, как и тобой.
Но я знаю, что этому не бывать. Лейтенант ничем не показала, что ее вкусы допускают такое единение или что она покорно согласится на то, чего желаю я. Мне следует довольствоваться тем, что я это наблюдал, видел то, что возможно увидеть, и глубоко затаить воспоминание. Этого достаточно. Понятия не имею, к чему приведет, к каким грядущим переменам обстоятельств или склонностей это выведет нас, но мы давным‑давно договорились, что к подобным вещам следует относиться с разумной страстью, и риск себя оправдал. Лишь вознаграждаемый дрейф позволяет нам плыть вдвоем, лишь слабейшие узы оставляют вообще связанными. Наша обширная свобода — гарантия расслабленного единения, она удерживает нас внутри бурно бессистемных орбит, где более узкий круг взаимных соглашений скоро оторвал бы нас друг от друга.
С моей стороны эгоистично было так вламываться. Спите, прекрасные леди. Простите меня за эту толику наслаждения, что я урвал в отзвуках вас. Я уйду, оставлю вас в мире и, быть может, найду себе постель где‑нибудь наверху.
С должной осмотрительностью я обхожу кровать, снова глядя под ноги, снова пригибаясь под траекторией света меж горящим свечным фитилем и веками лейтенанта.
Подо мною скрипит половица — там, где раньше ничего не скрипело. Ну конечно; я возле ковра, покрывающего оставленную снарядом дыру. Лейтенант сонно шевелится. Я широко шагаю с раздражающей половицы, и она, возвращаясь на место, резко трещит. Позади на кровати слышу внезапный шум, пугаюсь, начинаю оборачиваться и, лишенный равновесия, шатаясь, ставлю ногу на край ковра, решив, что дыра должна быть в центре.
Но что‑то в замке предает меня. Я оглядываюсь, вижу, как начинает подыматься твоя голова, а лейтенант быстро поворачивается, одновременно закутываясь в простыню, точно в крученый кокон, — ее глаза уже раскрываются, рука тянется к горке — и моя ступня нащупывает плохо заткнутую дыру под ковром. Нога проваливается, утаскивая и меня; другая нога скользит по деревянному полу, и я начинаю падать. Руки взлетают, пальцы пытаются вцепиться в…
Пистолет, забытый в моей обожженной застывшей хватке, извергает звук. Потеряв опору, точно когтистая птица, хочу спастись на жердочке каминной полки, но рука, судорогой сведенные пальцы смыкаются на курке. Щелкает выстрел, ошеломительно громкий в комнате, из дула вырывается жесткое копье пламени, оно уничтожает мягкий свет свечей и угольев, ослепляет меня. Ноги застревают в дыре; я падаю, меня скручивает, я бьюсь головой о металлические поручни возле камина; пистолет продолжает стрелять, одержимый собственной скачущей жизнью, его обезумевший лай затопляет мне руки и уши. Трещит мрамор, летят щепки, где‑то в вихре шумов слышатся крики и эхо рикошетов. В оцепенении перекатываюсь на спину; пистолет по‑прежнему трясется и прыгает в руках. Я падаю на пол, ноги застряли, я точно животное в капкане и ловлю себя на мысли: почему же он все стреляет? — и лишь тогда начинаю смутно понимать, что, в отличие от любого оружия, какое попадало мне в руки, он стреляет, пока нажат курок. Я приказываю ладони раскрыться, заставляю пальцы высвободить курок, с трудом поднимаюсь, пытаясь сесть.
Затем я вижу лейтенанта, голую, на коленях, она широко расставила ноги на постели, обеими руками держит револьвер и направляет его прямо на меня. Я открываю рот, чтобы объяснить. За ней — за ее гибким, розово‑неуклюжим телом, — вижу тебя — ты сжалась, скрючилась, трясешься, сжимаешь одну руку.
Это что — кровь на простынях? Неужели я?..
Лейтенант стреляет прежде, чем я успеваю заговорить, прежде, чем мне удается объяснить, спросить или запротестовать. Что‑то хлопает меня по виску, точно молотом вбили костыль, меня разворачивает, скручивает, сбивает мне зрение, и огоньки свечей вращаются, летят, таща за собой хвост кометы, образуют вокруг меня ореол — их крохотное мерцание проживает не одну жизнь.
Свет отступает, и я падаю снова, ударяясь об половицу в гаснущей тишине.
Темнота. Никаких выстрелов. Тишина.
Я, похоже, прямо ничего не слышу, но каким‑то образом осознаю все вокруг. Осознаю плач, крики, утешения, тяжело хлопающие штуки, ужасный рев, топот и грохот. Существование, присутствие этих звуков как‑то сообщается мне, но лишь в общих чертах, абстрактными сущностями. Не могу сказать, кто плачет, кто и что именно говорит, что это за шумы и что они означают.
Хочу открыть глаза, но не могу. Видимо, надвигается буря. Пистолет вырван у меня из рук. Не очень больно. Хочу что‑нибудь сказать, но не могу. Что‑то обрушивается на меня сбоку, на ребра. И опять. В этой окутывающей меня темноте требуется секунда, чтобы вычислить: меня бьют. Теперь немного больно. Плач, крики и хлопки, удары продолжаются. Это что, деревья? Это слышно, как деревья трепещут на ветру? Еще удар, больнее.
— …здесь! — произносит голос, отчетливый.
Вокруг смыкаются руки, меня резко поднимают. Нога вытащена из дыры в полу. Потом меня снова бросают, я приземляюсь, кажется, на что‑то мягкое.
Я на спине. Нет, на животе.
Теперь я слышу путаные шумы. Скрипят половицы, хлопают двери, топоча, приходят ноги; кто одевается, что‑то скользит, сползает; далекие бегущие шаги, ломаный ритм, все направляются сюда; крики — удивленные, встревоженные, облегченные и сердитые; настойчивая речь. Полагаю, мы все будем сожалеть, когда обрушится буря. Мою голову подымают, роняют снова. Слышу, как она собирается в горах. Странная немота. Опять слова. Темные скопления облаков — коронами. Пока дышу. На вершине какая‑то тьма. Константин. Кустранит. Устранить.
Кажется, это ты плачешь. Лейтенант утешает. Я все пытаюсь заговорить — должно же быть нечто, что должно сказать. Мне кажется, глаза открыты, но не потому, что кажется, будто что‑то вижу. По‑моему, я вижу. Я определенно не отказался бы. Ощущаю толпу людей. Комната ужасно красная, словно в кровавой дымке. Ты на кровати, ежишься, тебя обнимают; нежно. Алебастр на полу, темная кровь на постели. Лейтенант — сидит на кровати, натягивает сапог. Шипящий свет, древние газовые штуки. Подо мною ковер, слегка подмок. Голос, я его узнаю; слуга — кричит, умоляет, через комнату, затем торопливый спор, приказы и снова крики, голос слуги возражает, утихает, уходит, исчезает. А буря все надвигается; ревет оглушительно за полыми стенами замка.
Интересно, кто кричал. Ты, моя милая, или она? Или, может быть, я? Почему‑то мне очень важно сейчас знать, кто кричал, но я лишь знаю, что кто‑то. Я помню этот крик, припоминаю звук, проигрываю в голове, даже сквозь рев бури, но, судя по воспоминанию, то мог быть любой из нас троих. Может, все трое одновременно. Нет.
— …е здесь! — произносит голос. Но чей? Меня поглощает нагрянувшая тьма рева. Рушится буря. И последнее, что я слышу:
— Не здесь, не здесь.  Не…

Глава 17

Замок, я родился в тебе. И снова ты видишь, как меня, точно беспомощного ребенка, волокут по разоренным залам. По тому же мусору, что сменил наш панцирь, меня тащат мимо солдатни, мимо их случайных побед и наших слуг, — а все стоят и пялятся. Обломки, среди которых я бродил, и спящие фигуры, которые миновал — единственным живым, исключительно прямоходящим и устойчивым, лишь несколько минут назад презиравшим их шумную летаргию, —теперь пьяно наблюдают изгнание меня, выброшенного, немощного и безоружного. По свече надушу, все сборище смотрит на меня, точно на ежегодную девственницу, в ее кричащей безвкусице явленную обычной ханжеской нищете.
Проходя мимо, лейтенант разводит руки, надевая куртку. Успокаивает толпу, предлагает им вернуться в постели, протискивается мимо меня и моих носильщиков, поправляет воротник, а мы наклоняемся на лестнице. К голове приливает кровь. Нет‑нет, несчастный случай. Помощь найдем. Знаю, где тут врач, вчера его видели. Леди тоже ранена, но легко. Это они просто выглядят плохо. В постель; отправляйтесь в постель. Спите. Все будет хорошо.
Вижу ли я — еще одно лицо, бледное, но спокойное, на верхней площадке, —а мы громыхаем вниз (белые пальцы на расщепленном темном дереве, другая рука запелената бинтами, убаюкана на нежной груди)? Кажется, вижу, но тут ступеньки пролетами разворачивают картину, отнимают ее у меня.
Снова вестибюль. Я вижу доспехи у двери, черная мантия наброшена на плечи. Когда мы проходим мимо, пытаюсь коснуться подола, в мольбе выбрасываю руку, рот старается испустить слова. Рука падает, волочится по полу, костяшки бьются о порог, стучат, и мы выходим наружу, во двор. Пред дальнейшими дискуссиями захлопнута дверь. Слышу сапоги, бегущие по брусчатке, затем крики и плач.
Только не в колодец, пытаюсь сказать я. Я сам как колода и едва не околел. Пожалейте. (Может, я и говорю — наверное, когда меня сваливают с носилок на пол джипа. Нет‑нет, не джип, не желаю с ним знаться; я поеду в фургоне. Они смотрят на меня странно.) Дно джипа воняет грязью и маслом. На меня наброшено что‑то холодное и жесткое — поверх всего тела, отключив мне свет. Подвеска проседает, шепчутся слова, далекий грохот перекрывается, когда мотор оживает с ревом, и сталь подо мною трясется.
Рессоры скрипят, шипит воздух; две пары тяжелых сапог находят во мне подножку, прижимая мне голову и колени. Мотор чихает и ускоряется, передачи лязгают, мы вздрагиваем и срываемся с места. Меня подбрасывает на дворовой брусчатке, проход под караулкой усиливает рев мотора, а вот мы снаружи, за стенами, переваливаем через мост —еще немного криков, и одинокий безжизненный выстрел — и направляемся к аллее.
Про себя я стараюсь следить за дорогой, сопоставляя воображаемую карту со слепыми движениями джипа; вот голову прижало к порогу, вот потяжелели стоящие на мне сапоги — или соскользнули назад, или съехали вперед. Мне казалось, я хорошо знаю окрестности, но, по‑моему, заблудился еще до того, как мы покинули наши владения. Мы сворачиваем с аллеи налево, кажется, но все‑таки я запутался. Голова болит, ребра тоже. Да и руки болят по‑прежнему, и, по‑моему, это несправедливо, раны их — будто из совсем далеких времен, им давно уже следовало исцелиться.
Они собираются меня убить. Кажется, я слышал, как они говорили слугам, что везут меня к врачу, но врача тут нет. Мне не помогут — разве что умереть. Чем бы я им ни казался, теперь я ничто; не мужчина, не такое же человеческое существо — просто нечто подлежащее устранению. Просто хлам.
Лейтенант считает, что я хотел убить ее или тебя, моя милая, — или вас обеих. Будь у меня даже способность говорить, сказать ей мне было бы нечего — ничего такого, что не звучало бы жалким оправданием, безнадежно путанной выдумкой. Я хотел видеть; проявил чрезмерное любопытство, только и всего. Она отняла у нас дом, отняла тебя, но я не возмутился, не возненавидел ее. Я лишь хотел наблюдать, убедиться, быть свидетелем, разделить с вами крошечную частичку радости. Пистолет? Пистолет просто явился, неразборчивый в самой сути своей, случайная находка, манящая руку, которую он призван заполнить, а затем — в моем израненном состоянии — прильнуть к нему, слиться с ним, — легче оказалось его оставить, чем бросить. Я уходил, вы бы и не узнали, что я там был; удача, обычная судьба определила мое падение.
Не здесь. Не здесь. Ты и вправду это сказала? Я действительно это слышал? Слова отдаются в голове. Не здесь. Не здесь…
Так холодно, моя милая. Слова, смысл такой реальный, так категорично звучат. Неужели ты тоже решила, что я, словно какой‑то алчный воздыхатель, в горькой ярости прокрался к вам, чтобы убить? Неужто наша совместная жизнь не объяснила тебе, что и кто я есть? Неужели вся наша рассудительная опрометчивость, наши бесчисленные наслаждения и обоюдоострые свободы и теперь не убедили тебя, что я не ревнив?
О, ведь я тебя ранил, ведь даже сейчас ты баюкаешь рану, пусть небольшую, и думаешь, что я нарочно и даже хуже того. Вот отчего больно, вот что ранит меня. Если бы я мог забрать у тебя, выстрадать рану, что нанес столь небрежно. Руки мои сжимаются под жестким брезентом. Точно стали они моими глазами, сердцем моим; обе плачут и болят.
Железное дно дребезжит и вибрирует, брезент морщится и бьется, один болтающийся угол непрерывно стучит по моему плечу — одержимым невежей, что пытается привлечь к себе внимание. Шум ветра заполняет все вокруг, он вихрится и отдается, рвется и ревет, свирепый в бессмысленной своей мощи, рождает неколебимый покой, что неподвижности и не снился. Голова гудит, заполненная всей этой звучной пустотой.
Правая рука — возле лба; нахожу в себе силы подвинуть ее ближе, а брезент прячет мой жест. Касаюсь виска, ощущаю влагу, боль ободранной, саднящей плоти; длинная, все еще медленно кровоточащая рана — изгибом, рубец вдоль головы, примерно от глаза за ухо. С брови капает кровь. Я ловлю несколько капель и растираю их в пальцах, размышляя об Отце.
Сколь жалок род наш, сколь грустный конец всё замышляем мы для наших «я». Не хотели вреда, моя милая, — и столько ущерба. Тебе, нам — и мне, кто уже ущербен, но вот‑вот перейдет ту грань, за которой нельзя навредить сильнее. Так и идти безропотно до конца? Не уверен, что у меня есть особый выбор.
Мы — все наши партизаны, мы — вообще все — воинственны, когда без этого никак, одежда наша — доспехи, что нежно обняли шаткие скелеты, плоть наша — ткань смертная — лучше всего подходит для драк. Мы солдаты — до последнего мужчины по крайней мере, — и все же есть такие, кто и пред ликом смерти не обнаружит живительной дикости, какой требуют военные откровения подобного рода; особые характеры, им потребны обстоятельство и мотив, коих ситуация не рождает. Просто‑напросто коварный тиран преследует терпимые умы тех, кто лучше него. Армии зверствами куют в войсках братство, которое следовало бы распространить на всех, а затем стравливают тех и других. Может, лейтенант со мною делает нечто похожее? Может, околдовала меня? Иначе бы я действовал, будь она мужчиной? И предстоит ли мне при смерти познать пределы добровольного страдания и фатализм, о каком никогда в жизни и не догадывался?
Быть может, падение от власти и владения в грубый отстойник прав сильнейшего так отшлифовало мое представление о ценности, что я способен с относительным хладнокровием рассуждать о собственной капитуляции вплоть до полной ликвидации; повисший лист в восторге разжимает хватку, дыханье бури почуяв. Какая недальновидность; я не понимал: пускай мы жили в мире, но он, как накопленное богатство, таит в себе свою противоположность; он двулик и в дарах своих несет оскудение. Мы — единственные от природы развращенные животные; не стоит удивляться, что в глобальных вопросах это верно не меньше, чем в интимных ситуациях. Мы диктуем законы отношений системам, государствам и конфессиям, а равно и самим себе, но законы начертаны на мимолетной волне; хитри, толкуй, кружи, листай, находчиво нескладный со своими поправками, оправданиями и эпициклическими отговорками, — наши сети ловят нас же, и, запутавшись в линях своих строк, мы падаем к остальным, что подготовлены не лучше.
Какая‑то часть меня, возмущенная и разочарованная этой терпимостью, предпочла бы хитроумно затаиться, накопить силы, собраться, а потом выскочить, напугав и удивив их всех, вцепиться в винтовку, поменяться ролями, подчинить их своей воле, заставить их признать мою власть и отправиться туда, куда желаю я.
Но этого нет во мне. Я по‑прежнему блуждаю в своем теле, связь с важными органами прерывиста, ноги сводит судорогой, руки непроизвольно сжимаются, болят ребра и голова, рот шевелится, но исторгает лишь слюну; попытавшись вскочить, я всего лишь содрогнусь, если даже вскочу, свалить меня сможет и ребенок, а если попробую схватить оружие, скорее всего, промахнусь или кнопка на кобуре доконает меня.
И даже будь я цел, здоров и весел, сомневаюсь, что таким образом присвоил бы лейтенантову мантию. Эти солдаты знают, чего хотят, у них есть задача и путь, они живут в естественной среде обитания, пусть и ненавидят ее, пусть тоскуют по мирным ролям. Но мир — единственное место, где я могу быть собой, исключительное состояние, которое мне понятно, не бессмысленно для меня — и не обессмысливает меня.
Я хочу обратно к тебе, моя милая, в наш замок; быть свободным, остаться или уйти, как мы захотим, — вот и все. Но вскочить, выхватить оружие — в том маловероятном случае, если я на это способен, — атакой добиться ответственности (именно) — разве так я этого достигну? Смогу ли я убить их всех, вернуться и спасти тебя? Убить лейтенанта, твою новую возлюбленную, и других? Наверное, мистер Рез тоже в джипе, вместе с Кармой, хотя для меня не очевидно ни то, что они здесь, ни — если здесь — с чего я это взял.
Чересчур невообразимо. Слишком о многом нужно думать.
Наверное, можно выскочить и бежать, как‑то увернуться от их выстрелов, а затем они оставят меня в покое, как недостойную преследования добычу. Но куда бежать? Бросить тебя, бросить замок? Вы двое — мой контекст и мое общество, в вас обоих я нахожу и узнаю себя. Пусть вы оба отняты — один навеки обобран, другая на секунду отвлеклась, — все равно я не живу по‑настоящему без вас.
Выхода нет. Варианты, что вывели к этому умозаключению, остались далеко позади на дороге или вверх по течению — сама точка зрения вариативна — и потому несущественны. Будь я человеком действия, не люби тебя так, будь менее любопытен, меньше люби замок и уйди я, когда легче было уйти, — или же люби я его чуть больше и будь я готов умереть в нем, а не рассчитывай я на побег и возвращение в конце, — тогда я, быть может, не лежал бы здесь. Не будь я так сосредоточен на тебе и на замке, а ты на мне, будь мы более традиционными общественными животными, менее горделивыми в отказе скрывать свои чувства друг к другу — тогда все тоже было бы иначе.
Ибо горды, презрительны мы были, разве нет, моя милая? Будь мы рассудительнее, менее высокомерны, спрячь мы свое неуважение к банальной морали стада, скрывай мы свои поступки, — к нам бы тек более внушительный поток друзей, знакомых и связей, что мало‑помалу высыхал, лишь становилось известно о нашей близости. И не сама их осведомленность постепенно изолировала нас — скорее неоспоримость этого знания, ибо люди многое готовы терпеть в других, особенно в тех, чье уважение высоко ценится, но при непременном условии, что осведомленные могут правдоподобно притвориться перед собой и остальными, будто им неизвестно то, что известно.
Нам, однако, было недостаточно этого уютного самообмана; он казался частицей и частью устаревшей морали, отречение от которой мы провозгласили уже дважды — сначала нашим тесным, но запретным союзом, затем широким кругом едва ли менее скандальных связей, что мы заводили и поощряли. И в своем тщеславии, взволнованные давними скандалами и жаждущие новых способов шокировать, мы, быть может, слишком усложнили окружающим, питавшим хоть какое‑то уважение к общественному неодобрению, задачу отрицать, кто мы есть и чем занимаемся.
У нас все равно оставались друзья; в большинстве мест, где нам доводилось бывать, нас принимали вполне учтиво; кроме того, никто, обладающий домом вроде нашего, доверху набитыми погребами и щедрым нравом, не испытывает недостатка в гостях, готовых прийти на вечеринку; но все же мы заметили, как иссыхает поток приглашений в другие благородные дома, а равно на приемы того типа и масштаба, где одно из условий допуска — минимальные инвестиции в акции добродетельного поведения.
В те времена мы признали свой статус полуизгоев с затаенным негодованием высокомерия, и вокруг нашлось немало энергичных прислужников, что поддержали нашу убежденность. Позже, когда мир соскользнул в войну и земли вокруг опустели, отсев этот казался не более чем признанием нашей принципиальной и храброй отчужденности, и мы объявляли — тем, кто еще оставался рядом и слушал, — как довольны мы, что все эти бежавшие трусы наконец оставили нас в покое. А еще позже, когда осталось разговаривать только друг с другом, мы вообще перестали об этом говорить — быть может, мы, недвижные и стойкие в пустых стенах, надеялись, что надвигающаяся война не заметит нас, как не замечало ушедшее общество.
Мы могли поступать иначе. Я мог поступать иначе. Столько иных вариантов не привели бы меня на дно этого джипа.
Но теперь, лежа здесь, я понятия не имею, что делать. Если спасение и есть, то не в моих руках. И разумеется, оно есть — в руках лейтенанта, и называется оно — револьвер.
Думаю, время пришло, моя милая. Разумеется, в каком‑то смысле оно было и прошло. Полагаю, я сделал все, что мог, защищая тебя и замок, и, наверное, теперь, без единой жалобы продвигаясь к смерти, могу, по крайней мере, унести с собой утешение: я оставил тебя, если не наш дом, в руках понадежней моих. Возможно, замок не спасти; едва не половина его ценности сгинула во внутренней разрухе, он бросается в глаза и до конца этих неспокойных времен будет привлекателен для пушек. Но у тебя есть надежда; рядом с лейтенантом, если так суждено, подвижность, мастерство и артиллерия ее отряда, быть может, обеспечат тебе некую безопасность, убежище своего рода. Ее десница защитит тебя лучше, чем способна моя.

Столь немногое происходит по плану, и все же я удивлен, когда слышу крик — лейтенанта, — и меня кидает вперед, вдруг вжимает под передние сиденья, — и снова пронзительные крики. Где‑то в отдалении гремят орудия, джип сотрясают удары. Сначала я решаю, что мы съехали с дороги и вдруг опрокинулись в каменистое поле, но что‑то в наших сотрясениях не подтверждает этой гипотезы. Мы дико петляем. Выстрелы трещат прямо над головой, еще одна очередь прошивает джип, мешается со звоном бьющегося стекла, вздохом и криком, мы еще резче сворачиваем в противоположную сторону. Рядом крики, почти вопли, затем ужасающий, чуть не ломающий спину удар — мир вертится, у меня раскаляются глазные яблоки. Я кувыркаюсь в темноте — краткий проблеск света, потом что‑то бьет меня по затылку, и я смутно ощущаю, как приземляюсь на холодное, сырое, мягкое и пахнущее землей, а ноги мои чем‑то прижаты.
Вокруг взрываются треском автоматы. Едкий запах дымного пороха забивает нос, слезятся глаза.
— Карма? — слышу я голос — какой‑то далекий, точно снаружи. По‑моему, глаза открыты, но вокруг темнота. К коленям просачивается холод.
— Нет, — говорит другой голос. Снова стрельба. Мне что‑то щекочет нос — может, трава. Пахнет соляром.
— Вон там, — выдыхает последний голос; лейтенант. — Мельница. Быстрее; ну!
Оглушительная стрельба где‑то поблизости, снова пороховая вонь. Потом она слабеет, почти исчезает; стрельба продолжается где‑то в отдалении. По‑моему, я слышу, как бегут люди, как топочут по земле сапоги. Пытаюсь пошевелить ногами; они не двигаются ни вверх, ни вниз, сверху навалилось что‑то тяжелое. Запах соляра усиливается. Вокруг по‑прежнему стреляют. Я начинаю паниковать; сердце колотится, дыхание поверхностно и быстро. Одна рука тоже застряла, зажатая между мною и чем‑то твердым.
Я выворачиваю вторую руку из‑под жестких брезентовых складок; перед глазами — поросшая травой земля; я лежу на земле, сверху — джип. Пальцами, точно когтями, вгрызаюсь в холодную землю, хватаю и дергаюсь что было сил. Ноги чуть‑чуть выползают; пытаюсь брыкаться и ногой нащупать точку опоры. Рычагом зажатой руки поднимаю себя с того, к чему она прижата, и понимаю, что прижимал ее мой собственный вес. На затылок что‑то капает. Запах топлива все сильнее. Земля грохается на меня, и посреди стрельбы раздается внезапный резкий грохот — видимо, граната.
Отталкиваясь, затем снова цепляясь за землю, я частично вытаскиваю ноги из тисков. Нога что‑то нащупывает — должно быть, перевернутый тоннель трансмиссии; я брыкаюсь, тащу и тяну, пытаясь сбросить башмаки, но они не двигаются. На голову что‑то капает — теплое, похоже на машинное масло. Пытаюсь перекатиться, вывернуться. Ноги остаются как были, неудобно перекрученные. Становится посветлее. Я сбрасываю брезент с подбородка, поднимаю руки и нащупываю спинку переднего сиденья. Вцепляюсь в нее и тащу изо всех сил. Нога выскальзывает из ловушки; следом за ней и другая. Сочащаяся сверху жидкость теперь капает на лицо, и я ощущаю вкус. Это не масло и не соляр — это кровь. Я отплевываюсь и извиваясь ползу к мутному свету, отталкивая мятые складки брезента, точно сброшенную одежду.
Путь преграждает борт кузова. Отверстие наружу, где бледность новой зари размечает силуэты, — в ладонь шириной. Вместе с усиливающимся запахом соляра возвращается паника. Всего пару минут назад я был готов умереть, исходил фаталистическим приятием, но тогда надежды не было, а теперь она, может, и есть. Кроме того, я полагал, что лейтенант дарует мне быструю смерть; пара выстрелов в голову, и все кончено. Умереть в ловушке, сгореть заживо — не так заманчиво.
Сначала делаю попытку поднять машину над собой, толкаю ее, стоя на четвереньках, потом уговариваю себя не валять дурака. Пощупав вокруг, решаю, что другого выхода нет. Наверху, возле спинки водительского сиденья, рука натыкается на что‑то похожее на затылок. Зажат между спинкой и землей, теплый, волосы спутаны и слиплись от крови. Под волосами что‑то шевелится, скрежещет кость. Я отдергиваю руку, и кусок ткани, холодный, мокрый и липкий, ползет за мной, обвивая пальцы. Трясу рукой, отчаянно пытаясь от него избавиться. Он шлепается возле моей головы, и в струйке проникающего внутрь света я отчетливо вижу, что это платок Кармы.
Похоже, выход придется искать самому. Я поворачиваюсь и принимаюсь копать мокрую от росы землю, выдирать куски дерна из‑под узкого отверстия. Стрельба не ослабевает, взрываются еще две гранаты, вторая засыпает джип шрапнелью. Я цепляюсь, рву, толкаюсь и рою, клоками выдергивая траву и корни — упругие, путаные, они трещат, покидая холодную землю, — потом отбрасываю за спину комья земли и копаю дальше.
В какой‑то момент в голове все плывет, и приходится прерваться. Стрельба уже тише, дальше. Я зарываюсь лицом в измазанную траву. Она пахнет земляной сыростью, кровью, соляром и дымным порохом. На секунду тону в этом запахе. Определенно стреляют меньше. Различаются отдельные выстрелы. Снова взрывается граната — где‑то далеко. Одной рукой ощупываю канавку, вырытую под кузовом. Еще немного. Вырываю траву и отгребаю землю с дальнего конца ямы, потом переворачиваюсь на спину и ногами отталкиваюсь от тоннеля трансмиссии, изо всех сил тащу себя по шероховатой гладкости перепачканной травы.
Голова выбирается наружу, к свежему, холодному воздуху; темно‑серое небо прочерчено оттенками посветлее. Плечи застревают, придавленные краем кузова. Руки опять заклинило; я трясу и раскачиваю, нога бьется внутри перевернутого джипа в поисках опоры. Голова вжалась в край ямы, подбородок упирается в грудь. Я со стоном боли распрямляю шею, снова пинаю и извиваюсь. Плечи свободны, я протискиваюсь еще немного, высвобождаю руки и вырываюсь, скользя по влажной траве к зарослям голых кустов.

Глава 18

Тяжело дыша, лежу на корявых корнях. Хочу встать или хотя бы сесть, но вокруг по‑прежнему стреляют, и я не смею поднять голову. Руки болят; когда копал, забыл, что они сожжены. Перевернутый джип лежит возле глубокого кювета, задний бампер клюнул в лужу, передние колеса уставились на постепенно светлеющие облака. Дорога усеяна мусором беженцев, джип — лишь один из автомобилей, что разбросаны на дороге или рядом. Передо мною деревья; темная хвойная толпа. Изогнувшись, смотрю сквозь ветки; разбитый зыбкий пейзаж, выступающий, вспухший, усеянный низкими безлистыми деревьями.
На самой крупной опухоли — старая ветряная мельница, выкрашенная черным дубовая конструкция, оперенные крылья в лохмотьях — словно распятие, что вздымается на фоне серой бесконечности небес.
Против рассвета на востоке что‑то движется; человек — скрючившись, перебегает от одной низкой каменной стены к другой. В открытой двери мельницы мигает вспышка. Выстрел — и в ту же секунду человек падает. Пытается подняться, затем — снова выстрел — содрогается, дергается и замирает.
С другой стороны вдоль стены крадется темная фигура — в одной руке ружье, другую поднял, сжимая что‑то в кулаке. Щурюсь, пытаясь разглядеть его в пока еще сумрачном свете. Вряд ли это солдат лейтенанта. Несколько секунд — тишина; человек идет к двери. На мельнице — никакого движения. Солдат подбирается ближе, остался шаг.
Щелкает одинокий выстрел, солдат шарахается от стены, роняет ружье и пошатываясь ковыляет вперед, прижав руку к боку. Там, где он стоял против косой деревянной стены, —теперь небольшая тусклая щель в черной доске. Он полубежит, полупадает мимо открытой двери; рука движется, бросая что‑то. Снова выстрелы; он подпрыгивает, взмахивает руками и секунду выглядит комично, точно изображает мельницу: раскинутые конечности — четырьмя распростертыми крыльями. Потом падает, валится мешком битых костей, изгибаясь и сворачиваясь садится на землю, опрокидывается и исчезает в траве.
Взрыв на мельнице — одна внезапная вспышка света и рваный удар грома. Через пару секунд оттуда поднимается белесый дым. Некоторое время я лежу, жду, но больше — ни движения, ни звука.
Потом раздается птичье пение. Я слушаю.
По‑прежнему никакого движения. Ежусь, решаю встать. Нестойко поднимаюсь, держась за кусты, трясущейся рукой вытираю лицо. Где‑то же был платок; в конце концов нахожу. Иду по песчаному грунту к мельнице, пригибаясь и чувствуя себя нелепо, но все же опасаясь, что внутри — некто терпеливее меня, лежит с ружьем, смотрит и ждет. Останавливаюсь под чахлым деревцем, пристально вглядываюсь в темноту дверного проема. Над головой что‑то скрипит. Я пригибаюсь, почти падаю, но то лишь ветерок качает ветви.
Мистер Рез повис на колючей проволоке, прямо под мельницей, полурухнув на колени, перекинув руки через изгородь, лицом в шипы; земля под ним пропиталась темной кровью. С руки свисает и раскачивается на ветру винтовка.
Чуть выше по склону в высокой траве лежит солдат, бросивший в дверь гранату. Обмундирование незнакомое, но я в любом случае его бы не узнал: лицо — алые руины кровавой плоти.
Подхожу к мельнице и вступаю внутрь. Воняет дымом и плесенью — должно быть, протухшей мукой. Глаза постепенно привыкают к сумраку. В воздухе, отпрянув от дверного сквозняка, кружится и оседает мука или пыль. С потолка спускается громадный деревянный столб, осью прикрепленный к паре огромных древних жерновов, танцорами замерших посреди па в каменных желобах. От бункеров к жерновам, бастионам сдвоенного сердца, ведут воронки и желоба. Восьмиугольный деревянный помост окружает громадную каменную колоду. Больше ничего особо не осталось — ни мешков, ни признаков зерна или недавно смолотой муки. Пожалуй, мельница не работает уже очень давно.
Спотыкаюсь о пару прикрученных друг к другу магазинов. Сбоку от двери на спине лежит человек — грудная клетка вспорота и кровава. Под кроваво‑мучнистой маской лицо — я узнаю солдата лейтенанта, только имени вспомнить не могу. Подле него валяется шипящая рация. Граната, видимо, пролетела чуть мимо, под винтовой лестницей, ведущей во тьму ещё гуще; деревянные ступени изуродованы и разбиты.
За каменным торусом мельницы, прислонившись к деревянной стене, сидит лейтенант. Ноги раскинуты, голова упала на грудь. Когда я подхожу, голова резко вскидывается, рука с пистолетом — тоже. Я отступаю, но пистолет падает и грохочет по половицам в сторону. Она что‑то шепчет, потом голова падает снова. Под лейтенантом кровь, лужа затянута тончайшим мучным налетом. Белесая пыль в волосах, на коже и на мундире превращает ее в призрака.
Сажусь на корточки, за подбородок поднимаю ей голову. Под веками движутся глаза, губы шевелятся — и все. Из носа по губам и подбородку двумя ручейками течет кровь. Отпускаю подбородок, голова падает. Винтовка лежит под рукой лейтенанта. Магазин пуст. Я ощупываю рычаги и задвижки, наконец нахожу тот, которым вынимается вторая обойма; она тоже использована. Иду к револьверу. Вроде бы легкий, но, открыв его, вижу, что в барабане два патрона.
Смотрю на мертвеца у двери, на двух мертвецов снаружи — мистер Рез иллюстрацией к прошлой войне навалился на проволоку, метатель гранаты перевернулся в качающейся траве, лицо неразличимо. В моей сожженной трясущейся ладони — револьвер лейтенанта.
Что делать? Делать что? Озверей, шепчет муза; я сажусь на корточки возле лейтенанта и в целях эксперимента приставляю револьвер ей к виску. Вспоминаю день нашей первой встречи, когда она выпустила мозги юноше, раненному в живот, сначала его поцеловав. Вспоминаю, какая она была совсем недавно — нагая, на коленях стоит в постели, стреляет в меня, чуть меня не прикончила. Рука моя так дрожит, что приходится придерживать ее другой рукой. Дуло вибрирует на коже лейтенанта под бурыми завитками волос. Крошечная жилка слабо пульсирует под оливковой поверхностью. Я сглатываю. Пальцы на курке слабеют и надавить не способны. Кто ее знает, может, она все равно умрет; у нее, похоже, сотрясение мозга, или она теряет сознание, а вся эта кровь, наверное, означает, что где‑то — серьезная рана. Может, убийство для лейтенанта—спасение. Крепче сжимаю револьвер и прицеливаюсь, будто это что‑то меняет.
И вдруг сверху раздается скрип, треск, все дезориентирующе движется, и повсюду раздается глубокий рокот. Я в ужасе оглядываюсь — что происходит? — но движется и мир снаружи; не верю глазам, и тут понимаю, что вращается сама мельница. Видимо, усилился ветер, и летучий деревянный круг развернулся к воздушному потоку. Скрежеща и отдаваясь эхом, скорбно стеная и болезненно скрипя, мельница вращается и — точно крылья ее, и шестерни, и камни намагничены — поворачивается фасадом к жестокому северу. Я смотрю, как меняется картинка в двери, уплывает от дороги и леса, скрывает мертвецов, мало‑помалу замедляется, тормозит, урчит и останавливается, показывает теперь запад, дорогу, которую я, похоже, приговорен никогда не пройти до конца, но всегда возвращаться, — дорогу обратно в замок.
Я снова смотрю на лейтенанта. Ветерок врывается в открытую дверь, ерошит ей серо‑мучные кудри. Опускаю револьвер. Не могу. Дохожу до двери, снова слабею, голова кружится, я смотрю на зарождающийся день и несколько раз глубоко вдыхаю. Изорванные, полупустые клешни мельничных крыльев, оперенные и бессильные, подъяты к ветру в напрасной мольбе.
И все же что‑то во мне продолжает твердить: напрягись, утверди себя… но слишком настойчиво, слишком ясно выговаривает. Не знаю — и не могу изобразить столь живую ярость. Она известна мне эмпирически, не более того, и это знание сковывает меня.
Оглядываюсь на лейтенанта. А как поступила бы она? Но должен ли я переживать о том, как бы она поступила? Вот она сидит, в моей власти и притом ближе к смерти, чем думает. Все в моих руках, я победил, пусть лишь благодаря удаче. Как мне поступить? Как я должен поступить? Быть собой, действовать нормально? А с другой стороны — что такое норма, и что толку и ценности в норме в наши ненормальные времена? Меньше и быть не может. А потому действуй ненормально, действуй иначе, сам стань ополченцем.
Лейтенант заслужила мой гнев — она отняла у нас все, включая шанс спастись бегством, когда она остановила нас несколько дней назад на этой же дороге. То первое вмешательство повлекло за собой остальное; она захватила наш дом, уничтожила наследие нашей семьи, заняла мое место подле тебя и — что, должно быть, намеревалась сделать с самого начала — собиралась меня убить. Тот первый ее выстрел, что скрутил меня, повалил, — он был сгоряча. А вот когда меня положили в джип, увезли из замка в час, когда совершаются все казни, — то было хладнокровно, моя милая.
Терпимость, что я проявлял и ощущал, — рудимент цивилизованных времен, когда покой был прост и мы могли себе позволить эту благородную тягомотину. Изображая любезность, я рассчитывал выказать презрение к этим безнадежным временам, к наглому высокомерию лейтенанта, но за некой гранью такая вежливость обречена. Следует впустить в себя нынешнюю заразу насилия, вдохнуть отравленное дыхание, принять смертельный яд. Гляжу на пистолет в руке. И все же таковы методы лейтенанта. Убить ее из оружия, которым она, вероятно, убила бы меня; поэтично — справедливо ли, другой вопрос, — но по мне так слишком простенькая рифма.
Ветер ласкает мне щеки и треплет волосы. Мельница кренится, будто вот‑вот двинется снова, потом опять замирает. Кладу револьвер на пол, подбираю вновь, проверяю предохранитель и запихиваю сзади под ремень брюк. Быстро оглядываюсь в поисках рычага, какой‑нибудь ручки.
Взбегаю по расщепленным ступеням, от внезапного усилия чуть кружится голова; в темноте наверху меж деревянными шестеренками, брусьями, ларями и воронками наконец обнаруживаю деревянный рычаг, словно выдернутый из железнодорожной стрелки, ржавыми металлическими стержнями присоединенный к деревянным мельничным лепесткам, проткнутым выходящей наружу горизонтальной осью. Тяну за деревянную ручку. Слышится будто вздох, затем рокот. Освобожденная мощь сотрясает мельницу, и горизонтальный столб начинает медленно вращаться, проворачивая скрипящие, скрежещущие шестерни с деревянными зубцами, что передают энергию от горизонтали в вертикаль, посылают ее вниз, к жерновам. Мчусь обратно, в спешке чуть не падая внизу.
Громадные жернова медленно катятся по желобу, низким неторопливым грохотом сотрясая всю мельницу. Под моим взглядом они ощутимо замедляются — снаружи спадает ветер, — потом, как только он усиливается, ускоряются. Вот он, другой выход, более подходящая поэзия. Я дрожу от странного возбуждения, на лбу проступает пот. Надо сделать, пока решение жжет меня.
Руки проскальзывают лейтенанту под мышки; я ее поднимаю. Она тихонько стонет. Кладу ее возле огромного каменного круглого желоба, ставлю на колени, точно монаха в храме. Сверху придерживаю, чтобы не упала. Один бок у нее пропитан кровью. Перед нею медленно ползет по желобу мельничное колесо. Я держу ее, у меня трясутся руки, я пропускаю громадный камень, затем отпускаю ее, и она падает вперед — плечами на край желоба, голова ложится жертвоприношением. Отступаю, сердце бешено колотится; следующий каменный круг, тяжеловесный и безразличный, грохочет к черепу лейтенанта, накрыв тенью ее голову. Я закрываю глаза.
Меня сотрясает кошмарный скрежет, а затем наступает тишина. Я открываю глаза. Голова лейтенанта застряла между жерновом и желобом, однако невредима. Кажется, хнычет. Я оборачиваюсь к двери. Слабый ветерок пыхтит над дырявыми крыльями, бессильными и отвергнутыми. Подскакиваю, пытаюсь сдвинуть жернова, откатить их назад, освободить ей голову, — но они не желают двигаться. Меня колотит от ярости, я ору и пытаюсь толкнуть их в другую сторону, собственной силой размозжить ей череп, но сознаю, что не толкаю изо всех сил; результат тот же; лейтенант головой остановила камни, застряла, но цела.
Что это я творю? В самом деле, мне что теперь — вынуть ее, привести в чувство и извиниться? Или жить с воспоминанием о катящихся жерновах и брызжущих мозгах? Признаться, я смеюсь; делать нечего. Я не могу ее убить — и освободить тоже не могу. Внезапно трещит рация, что валяется возле трупа у двери. Я ухожу от лейтенанта, оставляю ее коленопреклоненной, придавленной и прижатой, умоляюще полулежащей пред округлым каменным алтарем. У двери импровизированного форта оборачиваюсь к ветру, потом прыгаю вперед и убегаю — лицом к ветру и к тебе, мой замок.

Меня встречает холодный дождь, моя милая, но я, как и обветшалая деревянная башня, к тебе обращаю лицо свое, и капли, что притаились в ветре, наконец одалживают мне слезы обо всех нас. Останавливаюсь возле джипа, точно этот последний транспорт способен благословить меня на поход; но ему нечего мне предложить. На холодной заре выхожу на дорогу один, и мимо чахлых полей в сеющем дождь воздухе шагаю я вперед.
Мы жидкие существа, моя милая, мы рождены меж двух вод, и этот заразительный дождь, казалось мне, послан тобою, его из глаз твоих пролившиеся струи — для меня, они держат меня и ведут. Настроение мое, вдали от дома из древа и камня, поднималось при мысли о возвращении к тебе. Я думал, что никогда не вернусь, но вот у меня вновь есть шанс. Найду лазейку или подожду, когда уедет отряд лейтенанта, обезглавленный, бегущий прочь. Я верну тебя, если позволишь.
В какую‑то секунду мне чудится крик на мельнице, я гляжу назад, но он борется с шелестом дождя; может, снова рация; кроме того, я не уверен, слышал ли что‑нибудь вообще; я снова поворачиваюсь к замку и под ливнем шагаю вперед.
Да, я уверен: теперь наконец‑то у меня есть цель: забрать тебя, без всякого имущества, не рассчитывая на возвращение туда, где когда‑то был наш дом. Лейтенант и ее люди избавили нас от хрупких вещей и от преданности камням замка, выпустили нас обоих, одиноких, в свободный полет, оживший наконец в своенравном своем красноречии до всепроникающей силы. Легкие пальцы лейтенанта ненадолго украли тебя у меня, но ты снова станешь моя, как бывало раньше.
Веди меня, ветер, веди. Тащи своим отпором, приведи меня к любимой, проводи до башни, мой абсолютно вероломный беженец. Кольцо, думаю я, остановившись.
Надо было снять кольцо белого золота с рубином — то, что лейтенант забрала у тебя в первый день, в экипаже на обратном пути по этой самой дороге. Оглядываюсь, медлю.
И тут слышу рев мотора — как раз оттуда, куда направляюсь. Прячусь за старинным рессорным экипажем, что лежит на боку у дороги, — большое колесо с деревянными спицами запрокинуто в небеса. Гудит мотором один из грузовиков лейтенанта — оливковая морда ухмыляется пастью решетки, два ярких глаза фар. Он проносится мимо моего укрытия, поднимая за собой облака ветром пойманных брызг, колеса точно рвут дорогу. Брезентовый навес над стальной рамой хлопает и трещит на ветру, рев удаляется. Я успеваю заметить внутри людей — они деловито возятся с оружием.
Выхожу из‑за экипажа, поверх него глядя, как грузовик несется по дороге к мельнице. Меня окутывает вихрь и ливень грузовика, сотрясает, а потом возвращается посвежевший ветер. Пожалуй, нечего стыдиться облегчения, что я испытываю по поводу лейтенанта. Пусть ее найдут; пусть спасут. Полагаю, уж это она заслужила. Глупо было так с ней поступать. Деревья у меня за спиной скрипят, из канавы взметается опавшая листва, и меня покачивает, встряхивает еще одним холодным порывом.
Вспыхивают стоп‑сигналы, грузовик останавливается вдалеке возле перекошенного джипа. Деревья между мною и мельницей гнутся — медленно, — затем выпрямляются, из темных верхушек взлетают черные птичьи силуэты.
Грузовик, на таком расстоянии крошечный, пятится к мельнице. Я оборачиваюсь, смотрю на запад, на замок, и окрепший ветер жалит меня дождем. Грузовик останавливается. Выпрыгивают люди. Затем прямо у меня за спиной раздается звук, я дергаюсь, трясущейся рукой нащупываю на спине пистолет.
Всего лишь старая тряпка, лоскут мешковины — застрял в колесе экипажа, тоже трепещет на ветру и крутит колесо.
Вытираю глаза и смотрю, как маленькие фигурки соскакивают с грузовика, бегут к мельнице, перепрыгивают канаву, перескакивают изгороди, бегут дальше, замирают, прыгают, бегут, бегут вверх, первый только у двери.
Где деревянные руки, пусть сломанные, покосившиеся, все в лохмотьях дырявой ткани, завертелись снова и, обретя свободу, приветствуют стремительный воздух.
Я отворачиваюсь и бегу, сначала по дороге, затем, когда она сворачивает, по прямой к тебе, через поля и леса, сквозь пронизывающий дождь и удушающий ветер, вижу все это и ничего не вижу, а перед глазами — эти костлявые мельничные руки, что воздеты в приветствии, в вечном, вечном приветствии.

Глава 19

Я карабкаюсь на склоны, перелезаю через ограды, вброд перехожу ручьи. Меня хлещут и цепляют сучья, ветки и умирающая листва. Разбегаются звери, пугаются и вспархивают птицы, и за мной тянется пар моего дыхания, прошитый дождем, растворяющийся в тихой его бомбардировке. Я бегу, прыгаю и пошатываюсь, ломлюсь сквозь ветви, изгороди и заросли спящей травы, окунаюсь в ломкое хранилище грядущей зимы и наконец вижу замок.
Замок; талисман, символ, серым на сером возвышается предо мною из сочащихся дождем деревьев, и в эту секунду в холодной мути дождя кажется не чем‑то выросшим из земли, но скорее облачной фикцией, миражом в тяжелом туманном воздухе.
Я перехожу старые мостки в саду, подвесные балки взвизгивают и остаются дергаться на тросах. Миную огороженный сад, оранжерею, клумбы, голые декоративные деревья, разбитые парники, холодные скелеты теплиц, горы гниющих бревен и потемневшие пристройки; земля вокруг завалена ящиками, кривыми колесами, прутьями и щепками, горшками и кастрюлями. Я бегу — усталые ноги отказывают, колотится сердце, горло сорвано дыханием; бегу по мшистым камням, упавшей черепице, промокшим грудам старых опилок и наконец выхожу к замку с фланга.
Похоже, все спокойно. Возле моста через ров стоит грузовик. На лужайке над лагерем беженцев чуть курится, сливаясь с дождем, бледно‑голубой дымок. Никого не видать. Даже мародеры, похоже, покинули свой пост, не болтаются больше на башне, одна безвольно хлопающая груда шкуры старого барса встречает день.
Я отступаю обратно в кусты; грудь ходит ходуном, дыхание клубится над головой; я пытаюсь прийти в себя и понять, что делать дальше.
Дождь, в своем любопытстве вездесущий, беспрепятственно течет с навалившегося неба, вновь и вновь пропитывает меня насквозь, капает с темных нагих ветвей, стряхивается с редких, окрашенных гниением листьев; их изорванные формы — точно вывернутые руки, повисшие, но беспокойные, встревоженные и неугомонные под налетающим ветром. На бреющем полете он атакует дым над палатками, трещит и скрипит ветвями у меня над головой.
Я заставляю себя подняться, встаю на колени, впитывая каждую деталь замка; темно‑дождевые камни, кучка окошек, дыра на крыше, над которой хлопает серый брезент, а на дальней башне — намокшая, вся в ошметках шкура, и каждый порыв ветра выбивает из полосатого меха дождик. Мне кажется, будто я могу вобрать в себя каждый щербатый перевернутый камень, увидеть их все одновременно, на чертеже и вознесшимися предо мною, нарисовать в уме схему.
Иди, приказываю я дрожащему, измученному телу. Иди же. Но ему нужно еще время, оно пока не совсем действует. Я вынимаю револьвер, точно стальная его тяжесть способна меня заразить своими замыслами. Руки жжет, голова болит, дождь омывает рану. Ноги деревенеют. Я трясусь, оцепенело и недоверчиво глядя на пары, что поднимаются от ног, лица, рук и тела, думая, что эта летучая вуаль — словно само тело мое испаряется, и решимость тает под дождем. Потом ветер свивается, налетает снова и сметает мой саван.
Я оглядываю окна и стены замка, я ищу тебя, моя милая, отчаянно жажду увидеть твое лицо. Посмотри, посмотри вниз, почему бы тебе не посмотреть, погляди на того, кем гордилась бы лейтенант, посмотри на подобного ей, на убийцу теперь, — словно туманный дух ее, словно призрак вернулся, прячется в кустах с револьвером, в грязи и листве, бойней и пулей отмеченный, замысливает атаку и избавление; не обычный беженец вовсе, но тот, кто стал солдатом ради тебя.

Из сумрачного шепота дождя вырывается звук, он собирается и нарастает позади замка. Я его узнаю — возвышается, снижается, сбивается рев мотора, — затем слышу сирену, безжизненную и пронзительную, пока еще где‑то на аллее. Выбегаю из кустов, спотыкаясь и скользя на лоснящейся мокрой траве, бегу к фасаду замка и мосту через ров. Они, должно быть, уехали впопыхах, их вызвали по рации; может, они все уехали, оставили замок без охраны.
Я скольжу по гравию и чуть не падаю. Бегу мимо грузовика, через мост, к коридору. Путь преграждает чугунная решетка; я трясу ее, пытаюсь поднять — напрасно. Рев мотора за спиной все громче.
Во дворе, позади захваченной пушки, из главного входа появляется солдат. Я замираю. Он всматривается, затем уходит и внезапно появляется вновь с ружьем, целится в меня, прячась за дверью. В руке у меня револьвер, но мне и в голову не приходит выстрелить. Вместо этого я пригибаюсь, разворачиваюсь и бегу; от выстрела коридор брызжет обломками камней, а я мчусь через мост. Кто‑то высовывается из окна, целится. Я слышу второй выстрел.
Я дергаю дверцу стоящего грузовика, но она закрыта. Бегу по гравию ко рву, думая укрыться под берегом, но трава там слишком мокрая; всего несколько шагов, и я скольжу и скатываюсь вниз. Падаю в ров, плещусь, машу руками, задыхаясь в ледяной хватке, пытаясь нащупать опору на крутом склоне под водой, все еще держа револьвер в одной руке, а другой цепляясь за траву и землю.
Вода бьет и плещется вокруг; поворачиваюсь спиной к берегу и смотрю вверх. Наверху солдат наклонился над зубцами, наставил на меня ружье. Он машет, что‑то кричит. Я стараюсь не дергаться и целюсь; револьвер пинается в ответ; один раз, два, всё. С верхушки стены разлетаются каменные чешуйки. Еще несколько раз жму на курок, затем отбрасываю бесполезное оружие. Солдат исчезает, но возвращается снова; выглядывает, склоняется через парапет и что‑то кричит вниз. Отворачиваюсь и обеими руками выволакиваю себя из рва, все время ожидая выстрела, кошмарного смертоносного деревянного удара пули. Однако за спиной лишь хохочут.
С беспомощной неловкостью медленно карабкаюсь в отяжелевшей промокшей одежде, вытаскиваю, выдергиваю себя из воды вверх по берегу. Вниз летит бутылка, она ударяется об траву возле меня и булькает в ров. Выбираюсь на дорожку и стою, покачиваясь, глядя на крепостные стены. Солдат снова машет. Два грузовика стоят теперь вместе. Несколько солдат что‑то вынимают из кузова подъехавшей машины; другие стоят и смотрят на меня. Еще одна бутылка вылетает со стены, описывает дугу и вдребезги разбивается о гравий у моих ног. Один из тех, что стоят у грузовиков, идет ко мне, машет мне ружьем. Я бегу к деревьям.
Перебегая лужайку, слышу крик и, оглянувшись, вижу, что солдат вернулся к грузовику. Они не преследуют меня, не стреляют. Идут в замок.
Я корчусь и дрожу в кустах, все тело болит от холода. Меня неудержимо трясет, и не верится, что я когда‑нибудь согреюсь. Пьяный солдат машет мне со стены бутылкой, потом оглядывается и уходит. Смотрю вниз, стоя на четвереньках, задыхаясь, точно неудовлетворенный любовник на фригидной земле, дыхание отдувает мне в лицо. Даже эта жалкая поза мне не дается, руки и ноги отказывают; приходится свернуться на боку, дрожу в кустах ошеломленным раненым зверем.
Я полагал себя достаточно лихим, но замок меня предает. Я изгнан, солдатам — знают они, что это я убил лейтенанта, или не знают, — видимо, нет до меня дела, они не видят смысла преследовать такую добычу. А ты, моя милая, — тебя нигде не видно. От револьвера никакого проку; два тщетных выстрела, а потом — ничего. И в любом случае — что хорошего я мог бы им сотворить? Костыль, надгробный камень, обрезок трубы, дубинка, копье; от оружия масса пользы, воздействие многогранно. Может, оружие дополняет мозги, как и анатомию; может, его выделения проникают под кожу множеством способов, не одним. Быть может, оно распоряжается больше тех, кто стреляет? Не говорят ли его распахнутые пасти так громко, а дула, переполненные смертью и увечьями, так внушительно, что звучит оно громче нас, кто, чувствуя к нему отвращение, не видит, что позади него ущерб больше, чем перед ним?
Но лейтенант…
Но лейтенант мертва, и пример неудачен. Я убил ее, будучи иным — или таким же? Вряд ли это имеет значение, и к тому же я все равно выбросил пистолет.

Теперь в замке снова кричат. Я встаю на колени, все еще не в силах подняться. Холод точно пробрался в кишки; не думаю, что смогу убежать. Ружья стреляют — но только в воздух.
Они стоят за зубцами — почти все ее солдаты и несколько женщин из лагеря. Серые складки дождя повисли меж нами, но мне все видно: щербатые камни, взмахи мокрой шкуры, дырявая крыша, и эта шеренга нестройных мужчин и женщин — в основном пьяны и шатаются, кто‑то машет, кто‑то улыбается, кто‑то кричит или стреляет в воздух.
Вы обе у них. До сей минуты какая‑то часть мозга хотела верить, что лейтенант на самом деле не умерла, как‑то выбралась; прежде чем ветер потащил жернова, не замеченный мною солдат добежал до мельницы раньше, чем завертелись крылья, из‑за неполадки в механизме крылья вертелись, а жернова остались на месте. Тот же мозговой центр надежды обманывался, мечтая, что тебя уже выкрали из замка: ты не питаешь надежд относительно моей судьбы — как мне показалось, — вовсе нет, но про себя ужаснулась, узнав, что лейтенант мне назначила, и полна решимости бежать из замка и из‑под ее власти.
Фантазии, моя милая, и я тем более жалок, воображая, что если не думать о таких вещах в открытую, у них появится какой‑то шанс отразить нашу реальность. Но нет: вот стоит лейтенант, двое солдат подпирают ее безголовое тело. Чья‑то рука сзади надевает фуражку или берет на остаток ее шеи. Кажется, кто‑то из солдат смеется.
Двое подталкивают тебя — спокойную, с пустым лицом, — к доске поперек камней стены; волосы твои чернотой пропитали белую ночную рубашку. Она кожей липнет к тебе под дождем, и ты стоишь, руки за спиной, смотришь пристально — потерянно и сластолюбиво.
Они тебя нагибают; я вижу, как тебе на голову набрасывают ночную рубашку, потом снова отталкивают тебя к парапету, головой меж двух зубцов. Слышны крики и свист. Я замечаю, что кусаю губу, лишь ощутив во рту кровь.
Не думаю, что ты подарила солдатам много забав, а может, их отговорили женщины; так или иначе, через несколько минут тебя снова поднимают на парапет, выражение лица твоего по‑прежнему неразборчиво. Кажется, еще я вижу струйку крови у тебя на подбородке. Они связывают тебе руки за спиной; кусок бинта вяло свисает с правого предплечья. По‑моему, ты дрожишь.
Солдаты орут и вопят, зовут меня выйти. Пытаюсь подняться, но снова падаю, парализованный холодом и осознанием собственной отчаянной беспомощности.
Тело лейтенанта помазано вином, его сталкивают через парапет; оно падает, вяло кувыркается и исчезает из виду, плюхнувшись в ров. Ты стоишь, моя милая, беспомощная, как и я, в глазах — пустота, как и у меня в голове, — ни единой идеи, способной спасти нас. Какие‑то беженцы — мужчины, старухи и дети — выходят из‑за угла, неуверенно мнутся, но привлечены выкриками, смехом, безвредной пальбой, молодыми женскими голосами на крепостной стене. Большинство толпятся на дорожке, другие в страхе топчутся подальше. Я смотрю на людей на крепостной стене, смотрю на замок — хлопает флаг из шкуры, смотрю на дождь и темную птицу, что кружит в вышине, — может, вернулся наконец кто‑то из моих ловчих птиц.
Лишь на тебя я смотреть не могу; эта чудовищная пустота отводит мой взгляд, заставляет мой слабосильный взор обращаться вниз, вверх или в сторону. Это лицо было зеркалом моей суетности; ты позволяла мне чертить на нем все, что хотел я начертать, показывала все, что я хотел видеть. Теперь, точно слепое пятно в глазу, позволяющее нам видеть вообще, это лицо — единственная точка, куда я смотреть не могу, единственное зрелище, которое не могу заставить себя впитать.
Раздается вздох. Толпа ахает, видя, как ты падаешь, гладким языком белого пламени летишь в ров. Я снова выбегаю, пораженный как неподвластностью этого действия, так и своей внезапной силой. Солдаты не стреляют.
Я пробегаю мимо нескольких беженцев, проталкиваюсь, спотыкаюсь на берегу рва. Видна лишь твоя голова, что на этой зыбкой тревожной поверхности — будто ответ на безголовое тело, что плавает подле тебя, подскакивает на волнах, поднявшихся от твоего падения. Ты кашляешь и отплевываешься, ты борешься. Рядом бормочут люди. Я гляжу вверх и вижу веревку, что начинается где‑то возле твоей шеи и тянется на стену. Кто‑то натягивает веревку туже, и голова твоя исчезает, утянута вниз. Появляются связанные ступни, они дергаются; затем ноги, нагие и бьющиеся, ты вся поднята на веревке, под водой лишь голова, и тело твое извивается у всех на виду.
Ты сопротивляешься, изгибаешься, поднимаешь голову, бледное тело обнажено, голова и волосы скрыты длинным белым саваном промокшей ночной рубашки, завязанной на горле; она хлопает, капает и колышется, бледная и волнистая, как твое вытянутое тело. Они снова тебя отпускают. Ты бултыхаешься и уходишь под воду; рубашка плывет вокруг тебя, точно лилия, потом ты, задыхаясь, вырываешься к воздуху. Веревку снова натягивают, ты опять исчезаешь, голова утягивается вниз.
Я слышу свой голос — я кричу им, умоляю прекратить, отпустить тебя. Пытаюсь вспомнить имена, но не уверен, что получается;
— Умертва! Узкоколейка! — Я зову их, но они веселятся, хохочут и снова тебя окунают.
Я бегу вперед, оскальзываюсь и падаю с травяного склона в воду. Солдаты вопят и гикают, когда я оказываюсь в воде; я тяну руки, пытаясь тебя достать, — ты снова скорчилась, подняв голову над водой, но они тащат тебя вбок, от моих рук, хохочут и снова палят в воздух. Я кидаюсь за тобой, плыву, позабыв о холоде и усталости, пальцы рвутся к тебе.
Кто‑то идет по берегу, один из беженцев кричит и сползает по траве, что‑то мне протягивая. Сверху предупреждающе вопят, щелкают выстрелы, и вода перед беженцем взлетает высокими брызгами. Те, кто на дорожке, помогают ему взобраться обратно на травяной склон; они идут вслед за тобой, а солдаты вновь тебя окунают, и я молочу руками, пытаясь тебя нащупать.
Я хватаю край твоей рубашки и пытаюсь подтащить тебя к себе, но они волочат тебя дальше, за угол замка и рва, рубашка трещит, рвется и падает. Я плыву сквозь нее, она ловит меня, держит меня, тормозит. Солдаты улюлюкают и ржут. Ты стукаешься об стену, затем тебя снова отправляют под воду, вытаскивают с плеском, ты опять слабо сгибаешься, вынырнувшее лицо красно от напряжения, голоса по‑прежнему не слышно.
Я плыву к тебе опять и опять, вода вокруг бурлит—мертвенный, давящий колодец холода, что выжимает из меня тепло, силы, дыхание, мысли и жизнь целиком. Ногти роют жесткую холодную слизь камней, все еще цепляющаяся рубашка и моя промокшая одежда тянут меня назад и вниз. Мы огибаем угол. Толпа идет за нами, солдаты волокут тебя по очереди, опускают и вытаскивают, кидают в меня бутылки, что с плеском падают рядом, хохочут и орут. Я глотаю воздух, глотаю воду, безнадежно шлепаю по темным волнам, отстаю, а они тащат тебя, жесткими камнями царапая твою наготу, к следующему повороту. Теперь ты едва сопротивляешься; вздохи твои звучат отчаянно и резко, астматически. Сверху меня издевательски подбадривают; я неслаженно пробиваюсь сквозь истощающий холод, а беженцы бегут за твоим качающимся молчаливым силуэтом к следующему углу, огибают его, исчезают из виду.
Пальцы — сожженные, замерзшие, — цепляются за склизкие камни, медленно тащат меня вперед, к нависшей массе угла, а ночная рубашка по‑прежнему бессильно волочится за мной. Я поворачиваю.
Солдаты молчат, стоят наверху, тихие и неподвижные, как и те, что внизу, на дорожке.
Ты висишь в воде, привязанная за лодыжки, и лишь медленно покачиваешься на веревке, всем телом от груди до ступней поворачиваясь спиной, а потом животом к замку; голова твоя, плечи и волосы погружены в утихшую окружность рва.
Я содрогаюсь, затем отталкиваюсь, протискиваюсь меж тремя гниющими трупами мародеров. Я плыву к тебе. И в этой подвешенности мы нежно встречаемся.
Я касаюсь твоей холодной головы, поднимаю ее на поверхность. Глаза твои глядят по‑прежнему; вода капает изо рта и собирается в ноздрях. Вокруг нас мягко льется дождь.
Рывок веревки, и тебя у меня отнимают; голова, что я ласкал, волочится вверх, отскакивая от камней, вздрагивая, капая, твои черные волосы — прямыми линиями тянутся длинно и мягко в суровом сочувствии дождя. Эти капли падают мне на лицо; солдаты перетаскивают тебя через парапет, а в меня плюют.

Меня относит назад, я бьюсь о мягкий берег, поворачиваюсь. Беженцы смотрят вниз, потом наверх, двое протягивают руки и возле моста помогают мне выбраться; ночная рубашка остается плавать в воде. На дорожке вдоль берега я шатаюсь и не могу стоять; те двое, что помогли мне вылезти, усаживают меня на откос, укутывают в старое пальто; затем крики и выстрелы расшвыривают их, гонят обратно в лагерь. Я снова пытаюсь подняться, думая, что, может, как‑то удастся убежать, но в тени грузовиков, на гравии перед обтесанными камнями моста через ров мне удается лишь встать на колени.
Они отвязывают и выкидывают шкуру барса; та влажно хлопается на траву. Вместо нее привязывают тебя, и ты повисла, согнув флагшток, колотясь об него; они поднимают твои ноги к верхушке и закрепляют шнур. Ты висишь, все так же поворачиваясь туда‑сюда, — подарок безграничным глубинам небес.
Солдаты уходят с крыши, и вскоре поднимается дым.
Серые дымные пряди чернеют, наполняя воздух вокруг тебя, верткие гибкие клочья и завитки черноты сдувает влажнеющий ветер.
Я вижу тебя, невидящую, — белизну, что растворяется в сером и черном. Опускаю голову, и вскоре крошечные хлопья сажи слетают вниз и укрывают меня.

Люди отступают к палаткам и экипажам, одни разбирают лагерь, другие уже в пути. С меня течет дождь и холодная вода из рва. Железная решетка лязгает и скрежещет, заводятся моторы. Ко мне подходит солдат, берет за локоть; я пошатываюсь, и он поддерживает меня, а потом почти любезно проводит обратно по мосту. Я хочу вырваться, побежать со всех ног — или кинуться к беженцам, закричать, завыть, потребовать помощи — или пристыдить солдат, заставить их раскаиваться и сожалеть, но во мне больше нет сил и тепла — ни для тебя, ни для меня, ни для всего остального.
Солдаты встречают меня и показывают объятый пламенем замок — огонь ликующе рвется из дверей и окон; затем они со своими грузовиками, джипами и пушкой оставляют замок пылать и дымиться, а меня забирают с собой.
Мне кажется, я вижу тебя сквозь пламя, холодную и белую, недвижно замершую, нетронутую средь противоборства стихий, на высокой мачте, что плывет в быстрой бешеной путанице, ты летишь в резком всполохе ветра, все падения разом приветствуя.

Глава 20

А теперь, моя милая, — всё. Сказке конец, и конец нам всем, и черт с ним. Вот уже вечер; с рассветом будет хуже. Я гляжу, как медленно умирает день, безвкусный закатный спектакль опускает облачный занавес, затмив наконец всполохи замка.
Хищная птица, вернувшийся охотник, парит и кружит, взлетая и падая над последним выдохом тепла, что отдает наш дом; выписывает круги в тихом сером дыму, и всплывает над ним, и ныряет обратно.
Сокол, я уверен. Возвратился один из отпущенных мною. Смотрю вверх, на секунду отдавшись несложному восхищению тварью, воображая, будто он прознал, что я здесь, а тебя нет, и все потеряно, будто отточенный инстинкт убийцы привел его назад — подтвердить нашу судьбу.
Но это всего лишь птица — и глупая, по нашим меркам; в его утонченно жестокой оболочке, в его узком черепе сообразительности хватает лишь на хищническую функцию, там не поместится никакая иная мысль. У него, всеми драками предков выточенного под свое место в жизни, безграничной простотой эволюции вылепленного, понятия о наших горестях не больше, чем у ножа или пули, — и он столь же безупречен. Его, что называется, жестокая красота взывает к нашему благоговению, но лишь собственную гордость, собственную дикость и грацию обожествляем мы в нем, на свой страх и риск забывая, что думать нам позволяет спасительная тонкость мышления, которую мы ценим меньше, чем грубую механику хватки когтей, и оттого — благодаря этим самым расчетам — мы навсегда остаемся выше него.
Я слышу грохот других орудий; тяжелый рокот, что катится по земле с какой‑то далекой передовой, почему‑то удивляет меня: снова навязывает несведущий мир мне — связанному, приговоренному, застывшему в ожидании.
Солдаты говорят, что двинутся отсюда завтра. Они распугали беженцев, завладели убогим лагерем на лужайках, и теперь пара мужей и один наш слуга тоже плавают во рву. Ты, навеки безмолвная моя, по‑прежнему вздымаешься в прояснившемся воздухе, замерла почернело над рухнувшей, выпотрошенной гильзой замка, твои спокойные глаза наконец разглядывают сухо то, что предложит тебе воздух, и я спрашиваю себя, предпочтет ли сокол жареное или сырое мясо — посетит тебя или меня.
Ибо я тоже мезентийской гиперболой*  связан, превращен в игрушку, марионетку пред пастью пушки. Они привязали меня за руки, ноги и туловище, широкое жерло упирается в поясницу — большое, могучее орудие там, где было оружие поскромнее, — укрепили меня, точно содранное с воздушного алтаря распятие, растопырили арбалетом, переменной, неверным ответом, поцелуем в конце страницы, мельничными руками — да, только неподвижными. Скажем правду, бывало и поудобнее, но можно опереться на стальной ствол и перенести вес с распяленных ног. Руки оттянуты веревкой, онемели и теперь по крайней мере не болят; к тому же солдаты накинули сверху одеяло и пальто, чтобы я не слишком быстро умер. Мне даже дали хлеба и чуть‑чуть вина.
* Мезентий (Мезенций) — в римской мифологии этрусский тиран, воевавший против Энея. Отличался жестокостью; казнил пленных, привязывая мертвецов к живым.
Все мои старания играть в человека действия, убийство лейтенанта и ответственность за твою гибель сохранили мне лишний день жизни и стоили нам всего. Они намерены на рассвете поднять меня к небесам, запрокинуть меня, разложить по громадной пушечной морде, зарядить пушку без снаряда, а потом кинуть кости; выигравший дернет за шнур.
Я оправдывался, я пытался их урезонить, как‑то уговорить, но, по‑моему, смерть моя кажется им уместной, и не только на основании их — как известно, верной — убежденности в том, что это я убил лейтенанта. Вероятно, оправдания были чересчур красноречивы, воззвания к разуму обречены с самого начала, а что до моей попытки говорить с ними откровенно — несправедливо обвиняемый парень, приятель, товарищ в беде, — она, как выяснилось, была просто смехотворна (ибо они определенно хохотали).
И все же, невзирая на страх — он ощущается в кишках, которым предстоит выдержать натиск моего освобождения, — полагаю, я все же могу насладиться тем, что жизнь моя окончится в пустоте, и увидеть возможные штрихи, которых солдаты не оценят. Потому я хочу, чтобы сокол спустился и выклевал мне какой‑нибудь орган или чтобы солдаты подняли меня сейчас, нахлобучили на голову жестяную каску, сунули пропитанную водой губку в рот и ткнули штыком в бок… Но все равно я среди этих воров — беспристрастное око, окруженное их машинами, уже наскучившее им.
Сокол выбирает тебя, моя милая. Я пытаюсь безучастно смотреть, как он садится, дергает, щиплет и рвет, но упражнение оказывается невыносимым, и я вынужден отвернуться к голым деревьям, темным палаткам и остаткам лейтенантова отряда.
Они деловито приканчивают последние запасы из замка, пожирают еду, допивают вино или возятся с женщинами, которых решили увести из лагеря. Завтра они, быть может, выпустят несколько снарядов назад, в сторону смутного западного фронта, а затем отступят — но может, и нет.
Они спорили. Теперь, похоже, сомневаются. Одни хотят просто бросить пушку, считая, что она затормозит отряд, жалуясь, что ни во что конкретное им стрелять неохота. Другие хотят отправиться служить общему делу или найти новое укрытие, крепость или город, пригрозить ему пушкой, а за неприкосновенность потребовать платы.
Я не понимаю их войны, не знаю теперь, кто с кем воюет, за что и почему. Безразлично, каковы место, время или повод, — результат был бы тот же, и те же концы сводились бы с концами, подвязывались, сходились или расходились.
Оглядываю занятый ими лагерь и вижу их: тихие или храпят, шуруют в костре, курят сухие сигареты лейтенанта, лопают свою добычу, проверяют ружья или валяются с женщинами.
Подозреваю, я слишком терпим, ибо, по правде сказать, мне жаль этих скотов. Сейчас они убьют меня, но потом сдохнут сами, корчась на окровавленной земле, и никакая лейтенант не поцелует их и быстро не прикончит; или же станут жить без рук или ног, в госпиталях, с призрачными болями, навсегда заселившими урезанную память плоти, или с ранениями еще глубже, в абиссальной темени сознания, — будут метаться, терзаемые сновидениями о смертях, которым уже миновали десятилетия, одинокие во сне, кто бы ни лежал рядом, когтями нутряного ужаса перемещенные обратно, во времена, казалось бы, пережитые и отброшенные, но вечно тянущие назад и вниз.
По моему мнению, не считая тех, чье участие незначительно, в войне не выживает никто; люди на выходе — не те, что вошли. О, я знаю, мы все меняемся, каждый день, каждое утро новыми существами вылупляемся из сонного кокона и видим невыразимо чужое лицо; любая болезнь и все потрясения до заданной степени старят и меняют нас… и все же, когда отступает болезнь и тускнеет шок, мы возвращаемся примерно в то же общество, что оставили, и вновь под него подстраиваемся. Но в подобном трехстороннем утешении нам отказано, если общество меняется не меньше нас и приходится воссоздавать наши «я», а равно и ткань этого общего мира.
А солдат, оставивший свое место в плетеном потоке граждан ради военных колонн и шеренг, превратностям этой путаницы подвержен более всех. Беженцы, сплоченные страданием и невезением, уезжая, забирают свои жизни с собой — с некой практической, пусть и безумной, надеждой позднее воскреснуть; солдаты же, забирая жизни других или отдавая свои, идут до конца не ради похвалы, порицания или познания жизни, что так отмечена ошибкой, но ради простого приятия пустой истины уничтожения разума.
Милая лейтенант, полагаю, мы все соблазнили вас, сбили с пути, на котором, быть может, вы остались бы жить. Что‑то выискивая в толпе, ища любви, берущей начало в древности, в земле и в роду, вы переняли и нашу данность; возжаждали нашего наследия, но если не разглядели, что подобные посылки ветвятся своими отзвуками, а камни требуют своей непрерывности рода, если не поняли важности их уединения, одиночества их капкана или тяжести старых долгов, вы все‑таки не можете винить замок или нас, не можете сетовать, что нашли свой конец.
Я оставил замок; вы привезли нас всех обратно.

Ночь над ними сгущается, они прячутся в палатках и грузовиках, ближе ко мне. Тело болит как‑то издали, его вытеснили время и холод. Я еще верю, что сокол спустится, станет моим освободителем, выклюет мне глаза, под конец растянув невольно пытку, или, может, выпустит меня, вонзится в путы, раздергает веревки, избавит меня от оков, дабы я получил последний шанс взлететь самостоятельно.
…Но заря — спасение более вероятное. Или я могу — позорно, да — умереть где‑то посреди ледяного поцелуя ночи, как и замок, отдав последнее тепло обертке выгребной ямы ветра.
Надо бы кричать, вопить, ругаться, кидаться в этих глупцов оскорблениями, в свою последнюю ночь хотя бы испортить негодяям сон, но я боюсь пыток, что они еще придумают, если я их так обеспокою, ибо, судя по тому, что я слышал, читал и видел, озверевшие люди, чья фантазия обычно весьма убога, проявляют великолепную находчивость, когда речь заходит о сочинении изобретательных способов причинять боль.
Я не виню никого — и сразу всех. Мы все мертвы или умираем, мы все — ходячие калеки. Мы трое, погибший замок, эти несчастные бойцы — никто не заслуживает такого конца, но чему удивляться? Стоит отметить, торжествовать даже, если кто‑нибудь получает то, что заслужил.
Замок, ты не должен был сгореть. Та мельница — трут; воздух полон растопки. Ты же был камень. С древним презрением ощущал ты земной рокот вращающихся жерновов и все‑таки сожжен вместо мельницы; ты стоишь, и из такой дали, в притушенном свете кажется, будто просевший череп с черными балками почти не изменился, однако ты выпотрошен, и я скоро буду таким же. Солдаты сказали, что могут подложить взрывчатку, окончательно сровнять тебя с землей, но, полагаю, говорилось это, чтобы унизить скорее меня, чем тебя. Уничтожать ценную взрывчатку ради твоего уничтожения? Не думаю.
Замок, я дурно поступил с тобой, сказав, что безразлично, каковы времена; когда‑то камни твои защищали не хуже прочих, но сейчас, в дни орудий и артиллерии, ты лишь притягиваешь их, точно компасы — заряженные ружья, и тем скорее навлекаешь на себя огонь.
Быть может, мы разрушили в тебе то, что было частицей мгновенного удара стали по камню в каменоломне, и молота каменщика, и пушечного снаряда, без которых и рана не рана. В конечном итоге, на свете все — конструкция, включая и это — умирающего человека, что обращается к сожженному зданию. Моя самая большая ошибка, решающая глупость. Но все‑таки мы — тварь именующая, животное, мыслящее на языке, и все вокруг называется, как мы решили, за отсутствием лучших названий, и все названное нами означает — если у нас спросить — лишь то, что мы в него вчитываем. И все же есть взаимная обида в нашем назывании, ибо наши прекрасные, проясняющие слова в итоге ничего не укрощают, и если когда‑нибудь мы падем жертвами невидимой грамматики жизни, нам, в свою очередь, следует храбро выступить навстречу стихиям и вытерпеть их целиком отмщенное равнодушие.
Сокол исчез. Тьма спускается, оставляя тебя, одиноко повисшую бледным языком огня над скорлупою замка, едва тронутой темно‑рубиновым отблеском, что пляшет над угольками в глубине. Быть может, еще вернется птица, расклюет мои путы или, может, остатки бывших владельцев пушки, — не исключено, что это они и устроили утреннюю засаду на лейтенанта — внезапно атакуют, разобьют моих мучителей и освободят меня, признавшие и признательные. Или, может, обжигающий ветер и сгустившиеся облака предвещают снег; он поплывет вниз, укроет меня, смягчит все вокруг, включая сердца этих солдат, они сжалятся надо мной и отпустят.
Я хочу аккуратной смерти? Или небрежной? Не знаю, мои милые, хотя ответ придет, сомнений нет.
Мне кажется, теперь я желаю смерти. Да? Я парадоксален? Как и все мы; правое в нас ощущает и правит левым, левое — правым, мы всё видим перевернутым и всегда раздвоены.

Приди, заря, покрой меня, приди, свет дня, верни мне тень. С этой стертой земли меня сотри.
Жизнь есть смерть, и смерть есть жизнь; ласкать одну — раскрывать объятия другой. Видел же я мертвых зверей — возле горных ручьев, раздутых газами, вполне беременных плодотворной смертью. А ты, моя милая, ты — автор самой уместной нашей декларации — пусть я никогда не мог сказать тебе это и намекнуть не мог, что думаю так, — того вздутия, родившего смерть. (Мы прятали ее, мы скрывали, единственный раз за всю нашу близость напуганные; все, что было меж нами, угрожало нам. И после этого недвижного выражения нашей любви ты о немногом говорила.)
Быть может, пристрастная страстная моя, ты видела яснее остальных, никогда не желая найти то, чего мы искали через тебя, все время знала об этом и потому оставалась честна. Быть может, пусть незаслуженно, сама женственность подводила тебя ближе к тому, за что мы, отвергнутые и отвергающие, так боролись. Быть может, ты одна с самого начала прозревала нашу судьбу, пол и склонности твои таили понятия, недоступные нам.
Капает дождь; я слизываю влагу с губ. Сокол не приносит мне воли, и никакие солдаты‑освободители не атакуют, поэтому приходится облегчаться прямо тут же. Надо стыдиться? Я не стыжусь. Мы по большей части вода, просто пузыри, тело — минутный водоворот, волна, что вздыбилась в потоке общего нашего пути. Самые созидательные свои месяцы мы проводим в воде, посреди жизни, и тогда нам данной взаймы, независимости, что всегда плясала на нитках, и едва ли важно, каков наш конец — сложное развязывание пут или вяжущее разложение. Достаточно пройти по этому берегу, прошаркав по песчаным знакам, не заботясь о том, задушит ли нас это удушье.
И все же, когда тепло вдоль ноги холодеет, я содрогаюсь, внезапно напуганный, точно этот поступок из детства с собою принес и детскую пугливость; и признаюсь, что я, точно ребенок, плачу. Ах, жалость к себе; думаю, мы честнее и искреннее всего, когда нам жаль себя.
Но страх мой — скорее формальность, мой милый почивший софист, губы—дрожащие, сознаюсь, не твердые — обложены пошлиной тела, но мозг по‑прежнему не изумлен. И не убежден, что сейчас есть смысл отказываться от привычек. Если за бытием что‑то будет, можно и не откладывать, а если — как я подозреваю — единственная пища, что воспоследует за этим аперитивом, есть пиршество червячков, то чего ради и дальше запасать укромные воспоминания, если придется прощаться, когда подступит неизбежное?
Что до пошлого интереса, желания видеть непрерывный исход жизни — еще чуть‑чуть будущего вычесать из мотка настоящего, что потом провалится в прошлое и спутается вновь, — то я не ощущаю настоятельной потребности ради видения видеть то, что, я уверен, все равно кончится примерно тем же. Все возрасты, что держат нас, содержат друг друга до пределов нашего взаимопонимания, а завтра, наступив, станет всего‑то следующим днем в почти бесконечной процессии дней, что следуют за днями, оно придет и уйдет, как и все остальное, как и мы; до какого‑то предела оно есть, затем бесконечно дольше — нет. И если мы, кружась в водовороте вечно гаснущего отлива, утопая впервые и окончательно, хватаемся за несколько дней‑соломинок, полагаю, поступаем мы так не столько в слабосильной надежде на спасение, сколько в злонамеренной надежде утащить их с собой.
А что предрассудки? В замке когда‑то была часовня, наш отец, что в земле теперь, ее снес. Я, ребенок, стоял в тусклом свете громадной розетки ее окна за день до прихода рабочих, плача при мысли о том, что ее не станет, из чистой сентиментальности. Через несколько дней ее пятнистая догматическая неподвижность была уничтожена, ее выпустили на волю из металлического решета, и я стоял подле тебя на алтаре и хлопал глазами на открывшуюся живую пышность летней округи.
Само предчувствие, что за физической жизнью должно быть нечто еще, наводит меня на мысль, что оно ошибочно. Мы слишком к нему приноровились, и если уж потворствовать этой антропопатии, я бы утверждал, что реальность едва ли упустит столь соблазнительный шанс, наверняка она чувствует себя обязанной нас разочаровать. В том, как все происходит, как действует, — всеобъемлющая грубость, всеохватная недостача церемонности и почтения, — они не дают упасть всем нашим благочестивым пожиткам и самым заветным институтам, пока мы живы, они опора нам и противник, но в них — все наши стремления и упадки, все обещания и ложь, все деяния и недеяния, и они в конце сметут нас на обочину с усилием меньшим, чем способна передать метафора.
На эпопею нужно больше ошибок, случайных шансов, хаоса и неуместности, чем на жалкий анекдот, на героя — больше, чем на обычного человека. Наша истинная погибель — в романтике или в нашей вере в нее.
И все‑таки, должен признать, некий успех налицо; когда‑то мы верили в счастливые охотничьи земли, гурий, настоящие дворцы, в небесные поля и в человекоподобных богов. Но сегодня среди тех, кому хватает ума осознать свое положение, господствует более изощренная духовность; беспредельная абсурдность замещает и смещает все, и в один прекрасный день, когда все мы станем прахом, волнами и частицами, те, кто придет вслед за нами, найдут непрерывность гораздо большую, нежели мы заслужили.
А на нашей планетке смертна даже смерть, и конечны концы и дни; не бесконечны.
Властью злобной, что сама по себе бессмысленна, бесцельна, а равно неумолима и неодолимо побеждена, мы познаем в конце концов, что все, кроме нового знания, сознанию враждебно и что наша любовь умирает с нами, а не наоборот. (Пока живет ничто, пускай живет ничто, пока.)
Но с другой стороны, может, это они просто так говорят.
Но я сомневаюсь и готов пойти на риск, как и на все остальное.

Ночь тянет меня к острию конуса земной тени, точно целится мною в мишень вдалеке. Ах, пусть будет хуже, дура‑звезда и скала‑соучастница. А ты, птица темная, сделай что должно, ибо что‑то я принял и что‑то отбросил, что‑то я сделал и что‑то отринул, что‑то нащупал и что‑то забыл, чем‑то я был и чем‑то я не был — все это вместе значит, выражает, представляет и есть меньше полмысли любого из нас, ни граном меньше — и уж точно ни граном больше.
Прикончи меня, отпусти меня; я высказался и от слов не откажусь, а теперь — уже заря? Я сплю, я грежу или слышу побудку и горн все ближе? — я смотрю в лицо будущему, отринув жизни опустошение и этих тупых гонителей; я поднят как надо, снова вознесся, блистательно и ликующе вздыблен к небесам цвета крови и роз, усмехаюсь при стуке костей (да да; умри! умри! Iacta est alea * ,  мы, кто вот‑вот умрет, презираем тебя), я смеюсь их овации, что грохочет, меня ободряя, и тем приветствую свой конец.
* Жребий брошен (лат.).